— А чего ты от меня ждал-то? Обманом дитятко получить хотел, вот тебе мой обман в ответ на твой обман — все просто, все честно.

Глаза сузил, на меня смотрит пристально.

А я что — к сундуку сходила, сундук открыла, кувшин нужный нашла, достала, аспиду молча принесла, на стол перед ним поставила. А он стоит. И я стою. И кувшин стоит.

И тут вдруг Агнехран возьми и скажи:

— Ты мне слово дала, помнишь?

Ну тут уж не до улыбок было, не до уловок.

— Я помню, Агнехран, — тихо ответила.

А он помолчал еще немного, и все так же глядя на меня, произнес:

— Я не Тиромир, Веся. Страдать не буду. Полгода таскаться к лесу твоему тоже не стану, учти это.

Ну тут я возьми да и спроси с вызовом:

— А что сделаешь-то?

Ну лес то Заповедный мой, так что угрожать мне в нем было бы глупо, и нечем особо. Это в Гиблом яру я еще не совсем хозяйка, а тут мне и сам черт не страшен, кстати надо бы узнать как там черт.

И тут Агнехран мне ответил:

— Я свое сердце здесь оставлю, Веся, если слово нарушишь.

Смотрю на него, не понимаю. Не то чтобы совсем не понимаю, фигура речи то распространенная, только… к чему вот он это сказал?

А он, глядя мне в глаза, и пояснил:

— Из груди своей вырежу и оставлю. И вот теперь, когда знаешь об этом, сама и решай — сдержать слово данное, или попытаться «обойти условия договора».

После чего сосуд взял, развернулся и молча вышел.

А я опустилась на стул, сижу, в душе все леденеет от ужаса. Агнехран не Тиромир, это он точно сказал. А еще — если сказал, значит сделает. А еще… если он такое сказал, значит ведает, что случится что-то, что всю любовь мою, только-только неведомо как росточком среди камней леденелых пробивающуюся — уничтожит. А я вдруг поняла — не хочу знать. Того, что произойдет, того что случиться, того… о чем знает Агнехран, но еще не знаю я.

Когда леший зашел, трясло меня. Как есть трясло, всем телом. Страшно мне было. Так страшно… Страшнее, чем когда за охранябушкой в Гиблый яр кинулась. Страшнее, чем когда с навкарой сражалась…