— Да уж действительно, об чем именно спросить первым…

Вздохнул, на меня глядя, и начал спрашивать:

— Побеги эти, которым всю себя отдала, это что было?

— А, это, — я легла удобнее, но так чтобы руку на щеке его все равно держать, — это защита такая была.

— Это я понял, — а у самого взгляд вдруг яростью полыхнул, — я только одного не пойму, почему защиту эту ты держала? Леся у нас что, исключительно по потомствопроизводственным делам разве? Не ты ли мне говорила, что именно чаща Заповедная лес твой защищает? Ты говорила, это я точно помню. Так почему в нужный час чащи твоей ни слуху ни духу не было?!

Тут из земли, прямо из вороха сосновых иголок, вылезла Леся. Злющая, аки медведь-шатун, коего по зиме из берлоги подняли. Глаза зеленью горят, волосы-ветви аки змеи шевелятся, кулаки сжимаются.

— Аеданушка, — я вообще не сразу решила как к нему обратиться при чаще моей, но вспомнив что имя это ему в обоих ипостасях близко, этим и назвала, — а ты бы не лез в дела, что тебя не касаются.

И руку со щеки его убрала.

Промолчал, но глаза сужены от ярости, да и лицом потемнел будто.

И не стала я растягивать, да умалчивать, сказала как есть:

— Навкары для леса — яд. Одним прикосновением скверну, гниль, смерть и тлен разносят, да от места куда ступили, гадость эта лишь расползается, остановить ее сложно.

— Но останавливала ведь, — напомнил охранябушка.

— Да, — согласилась я, — до леса останавливала. Но они на лес с неба рухнули, да в таком количестве, что Леся справилась бы, но лес урон страшный понес бы, и чаща тоже.

Помрачнел аспид, а я улыбнулась ему с грустью нескрываемой, и призналась:

— А ты прав оказался, когда сказал, чтобы вампиры от меня ни на шаг не отходили.

Усмехнулся он, с болью как-то, да и ответил:

— Любовь оказалась права, Веся.

И сел.

Посмотрел на Лесю, произнес глухо:

— Извини.