Собралась, вытянула руки, и сотворила языки пламени на кончиках всех пальцев. Ровно на два вздоха, как было сказано. А потом на три, на пять, на восемь.

— Невероятная точность, — восхитился Жиль. — За всю жизнь видел такую у одного лишь человека.

— У кого это? — спросил наблюдавший за процессом Оливье.

— У крестного, кардинала Вьевилля. Он ведь тоже универсал с преобладанием ментальной магии. Рыжехвостая, ты великолепна. Так, теперь надо пробовать атаку. Сделай, пожалуйста, много пламени — хоть бы и на меня, отобью.

— Что значит — много? Для чего?

— Для атаки, очевидно.

— Что для этого надо?

— Напасть.

А вот этого уже не вышло. Катерина не понимала, что нужно сделать, а Жиль не мог объяснить. Знание о мировой гармонии не помогало, потому что какая в атаке может быть мировая гармония? Это как раз нарушение той самой гармонии.

А когда на неё попробовали напасть, она рефлекторно ушла в невидимость.

— С магом бесполезно, маг увидит, — вздохнул Жиль. — Эх, рыжехвостая, ну что же ты? Я ума не приложу, что с тобой сделать, чтоб заставить не замирать и не прятаться в ответ на нападение, а бить. Ты вообще драться умеешь?

— Нет, — честно сказала Катерина.

Вот ещё, драться. Мужики всё одно сильнее, особенно здешние, а с бабами драться — себя не уважать.

— Ладно, зайдём с другой стороны. Ещё б я обращал внимание на то, как вас, универсалов, учат. Хоть спросил бы. Придётся импровизировать. Скажи, есть кто-нибудь, кого ты ненавидишь? Сильно? Вот прямо настолько, что хочешь побить. И ладони перед собой — на всякий случай. Сила — в них. На кончиках пальцев, но если ты захочешь — придёт изнутри и выплеснется наружу. Выпусти её.

Катерина задумалась. Вообще она всегда исходила из аксиомы, что бить и тем более убивать человека нельзя. Ну, поддать можно — немного, если выпросил, но это ж не то же самое! Пощёчину дать — чтобы привести в себя, иногда другого не слышат просто. Или… ей никогда не приходилось по-настоящему защищать свою жизнь? Или чью-то жизнь?

Ладно враги, но ведь есть и свои, точнее — которые называются своими, но ведут себя — как враги. И не щадят никого. Не пощадили ни беднягу Кэт, ни Дороти, ни её мужа, ни других — а ведь лично им никто из названных зла не делал. Она вспомнила рассказы о штурме Торнхилла, подумала, что будь она там, она бы попыталась вразумить этих невразумляемых, всех, с обеих сторон, даже с трёх, но её бы не послушали, и опять убили бы… и не заметила, как с её ладоней сорвалось пламя.

Сорвалось, опалило камни пола, сожрало оставшиеся на полу соломинки, раскатилось красивым полукругом и иссякло. И отдалось болью в пальцах.