— Я тоже по нему скучаю, — произносит Даня.

Видимо, что-то, связанное с папой.

— Вань, может, тоже зайдёшь? — зовёт мама. У меня по спине бегут мурашки. — Ты слишком громко сопишь.

Приходится выйти из тени. Открыть дверь, пройти в родительскую спальню. Сразу сканирую комнату. На прикроватной тумбочке стоит начатая бутылка виски. Мама с Даней сидят у изголовья кровати. На коленях у первой лежит альбом для фотографий.

Меня душит. Снова. Почему мы никогда не проветриваем квартиру?

— Иди, — мама хлопает по свободному месту с противоположной от Дани стороны. — Иди сюда.

Все эти объятия и совместные причитания — не моё. Я вообще не любитель прикосновений. Но мама и Даня — моя семья. Точнее то, что от неё осталось. Отказать им было бы преступлением.

Поэтому я забираюсь на кровать. Стоит только оказаться у мамы под боком, как она обнимает меня за шею.

— Смотрите, что я нашёл в кабинете папы, — я вытягиваю правую руку вперёд, засучиваю рукава толстовки.

Мама видит часы, и её лицо моментальной молнией прорезает чистое благоговение перед знакомой вещью. Дрожащими пальцами она касается циферблата. Улыбается.

— Я вспомнила, — тихо произносит она. — Вспомнила! Валя готовил тебе подарок на Новый год. Ты ведь так хотел эти часы, так просил! Но откуда ты узнал?

— Дмитрий передал. Ему показалось это важным.

— Так и есть, — кивает мама. — Так и было.

Она ещё несколько мгновений вертит моё запястье, стеклянным взглядом всматриваясь в светлые цифры на чёрно-коричневом фоне. Затем позволяет мне забрать руку обратно, но я ещё долго чувствую на коже её до странности горячие прикосновения.

Моё тепловое восприятие изменилось с тех пор, как я стал оборотнем. Сродни запаху и атмосферному давлению, оно служит мне сигналом к необходимости акцентировать внимание на субъекте рядом.

— Я подумала, может нам завести собаку? — спрашивает мама. Альбом она уже не смотрит, только ломает уголок открытой страницы. — Ваш папа всегда хотел ретривера и лабрадора.

— О! — радостно восклицает Даня. — Давайте!

Теперь они с мамой оба выжидающе смотрят на меня. Я произношу, не меняю каменного выражения лица:

— Отцу лучше самому восстать из мёртвых и гулять с ней, потому что я этим заниматься не собираюсь.

Мама не реагирует на мои слова. Даня замирает, напрягается, белеет и, вижу, хочет что-то сказать, раздувая ноздри, но в итоге то ли слов не находит, то ли считает, что большим для меня наказанием будет именно его многозначительное молчание. Даню разрывает. Мама же лишь грустно улыбается. Она знает истинную причину такого моего поведения.