— У многих два лица. Если ты еще этого не поняла, ты безнадежна.

У ног Оракула ее собака вздыхает, почти как человек, опускает голову на лапы и смотрит на меня сияющими красными глазами. Я делаю глоток напитка.

— Дай задать вопрос. Почему ты вернулась, Кори? — спрашивает она.

— Потому что это мой дом.

— Да? Все еще?

Дом — это то, кто ты. Так я сказала Аиду. Но я уже не знаю, кто я.

Я обдумываю все, что знаю о себе. Все, что я люблю, о чем забочусь. Я не играю на инструментах, не занимаюсь спортом, не могу петь или рисовать. Я могу выращивать растения. Это мой единственный навык. Единственный дар.

— У меня там сад, — медленно говорю я. — В Подземном мире. Я вырастила его за день. В мире мертвых, где нет дождя и солнца, я создала цветы. И плоды. Золотые гранаты, как ты и сказала. Единственные в своем роде. На вкус… — я замираю, вспоминая. Соль и мед. — Только я могу растить там все.

Оракул молчит, наливает себе.

— Но я там другая, — клыки, когти, почти крылья. Тьма в венах. Тьма в сердце. — Фурии говорили, как ты: Вестница Смерти. Так и они звали меня. Как я могу быть Вестницей Смерти, когда я выращиваю? Это противоположность смерти.

— Как у меня может быть три лица? Как Гермес может ходить во снах? — она осушает чашку, пытается наполнить ее, шипит, когда во фляге ничего больше не оказывается. Я протягиваю свою чашку, и она берет ее.

Я пожимаю плечами.

— Я просто хочу знать, какая я, — говорю я.

— Ты не можешь быть всем сразу? Не можешь иметь два лица? Принадлежать двум мирам?

— Гермес сказал, ходить между ними сложно. Что нельзя принадлежать обоим мирам по-настоящему.

— Я справляюсь. Но, в отличие от нашего серебристого друга, я приняла свою роль в жизни.

Она смотрит на меня, осушает мою чашку водки, опускает. Чашки, фляга и бутылка уходят в ее карман. Посыл ясен: мы закончили пить.

— Что мне теперь делать? — спрашиваю я.