— Я сказала, не нужно разговаривать, госпожа, — почтительно повторила Эфра. — Помада должна засохнуть.

Спокойно, без каких-либо признаков раздражения служанка снова вооружилась кисточкой и поправила макияж своей юной госпоже. Персефона закрыла глаза и уронила руки вдоль тела, борясь с желанием заткнуть уши, чтобы не слышать бестолковой болтовни слуг. Болтовни, от которой у неё болела голова и шумело в ушах.

Служанки, возглавляемые нянюшкой и Эфрой, споро наряжали свою госпожу, украшали её волосы и лицо, заворачивали в расшитое узорами покрывало. Жалко только, что они при этом не могли молчать и продолжали щебетать о том, как счастлива их госпожа, что выходит замуж за прекрасного и мужественного Пейрифоя, как увезет он её в далекую Лапифию, возьмёт хозяйкой в свой холостяцкий дворец, и как они с веселым лапифом породят много прелестных детей.

Так пели служанки и нимфы, когда Персефона закрывала глаза. А когда открывала, олимпийская купальня начинала двоиться, окутываться полумраком. Поэтому будущая царица сидела с закрытыми глазами и считала голоса. Нимф и служанок было шестеро, и каждая что-то говорила, поэтому сосчитать их было несложно. Сложнее было разобрать на отдельные голоса окружающий её веселый звон, состоящий из беспредельного восхищения её прической, кожей, фигурой, глазами… и сожалений, что зелья и снадобья уже не подействуют, потому, что она, Персефона, ушла слишком далеко. И им, значит, придётся ждать, пока она сама не надумает вернуться.

Богиня хотела уточнить, что это за странные сожаления на её свадьбе, и причем тут зелья и снадобья, и чей вообще этот тихий, на грани шёпота голос, но вспомнила, что её просили не открывать рот, пока помада не высохнет, и с трудом удержалась от вопроса.

И вот наконец её нарядили, взяли под руки и повели к алтарю, где уже стоял её отец, Владыка Олимпа, Эгидодержавный Зевс.

— Мухоморы, — сказал он, приветственно наклонив голову. — Ты умеешь выращивать мухоморы?

— Прямо сейчас? — озадачилась Персефона. — Отец, о чем ты, какие мухоморы на свадьбе?

— Какие мухоморы? — в свою очередь озадачился Зевс. — Дорогая дочь, я спросил, согласна ли ты стать женой этого доблестного героя, который спас тебя из темного и опасного внешнего мира, где ты могла знать только горе, боль и отчаянье?

Персефона встряхнула головой. Отец говорил правильные вещи. Будущая царица не могла вспомнить, в чем конкретно эти самые боль, ужас и отчаяние выражались, но ощущала, что он прав. И что Пейрифой, только Пейрифой, со своей (раздражающе самодовольной) улыбкой может ей помочь. Спасти её от того кошмара, в котором она пребывала до их судьбоносной встречи.