Кошмара, который ужасающе пах увядающими цветами и имел горьковато-соленый привкус чужих (а, может, ее) слез.

— Я согласна, — решилась Персефона.

Пейрифой — он почему-то казался нереальным, каким-то придуманным в этой своей короткой тунике, обнажающей намазанное маслом тело — подошел ближе, немного пожевал губами и сказал:

— Ну, согласна, это, значит, мы так и думали. Деметра, зелье, цветы, туда-сюда. Я тоже согласен. Так что там насчёт грибов?

— Какие грибы?! — взвыла царица, хватаясь за голову.

Пейрифой посмотрел на неё с подозрением.

— Не понимаю, о чем ты, — проворчал он, — Нектара, что ли, перебрала на девичнике? Ну, ладно, иди сюда, — он схватил её за руку, привлёк к себе и впился в губы горячим и страстным поцелуем. Персефона нетерпеливо дёрнулась в его руках, как-то смутно ощущая, что не в таких поцелуях она нуждалась.

— Глаза-то закрой, — посоветовал ей отец.

Персефона не очень-то хотела закрывать глаза — подозревала, что мир опять начнет двоиться и растворяться — но Зевс выразительно показал ей кулак, и она опустила веки.

Из-под опущенных век она в последний раз оглядела бескрайний беломраморный зал, довольного отца и нянюшку на месте матери. Все остальные были статистами, неподвижными статистами, призванными наполнить собой слишком уж большой зал, создать иллюзию присутствия.

Или отсутствия?..

Персефона хотела вырваться из этого странного зала, но Пейрифой держал крепко, и она даже не смогла не то что шевельнуться — даже оторвать губ от его рта. Когда царица подалась назад, чтобы прекратить поцелуй, он навалился на нее, властно прижал рукой её голову, не давая сдвинуться назад, и просунул язык ей в рот, превращая поцелуй в кляп. Она почувствовала, что ей не хватает воздуха.

В этот миг Персефона почувствовала чужой взгляд — пристальный, требовательный и внимательный. Увидела колеблющуюся фигуру, соткавшуюся из тени и пламени факелов.

Фигура приближалась, ступая неуверенно, точно по тонкому льду, а Пейрифой не давал Персефоне пошевелиться, и в какой-то момент она просто закрыла глаза.

И мир снова заколебался, и тени вокруг ожили, затанцевали и зашептали:

«Они оба тут, и без сознания, как удачно!»

«Это что, мухоморы? Фу, гадость!»

«Не гадость, Мудрая, а природное средство»

«Быстрее, пока они не проснулись»

Персефона резко открыла глаза и встретилась взглядом с глазами тёмной фигуры, соткавшейся из пламени и теней. Строго говоря, все, что у неё было — это тёмные глаза, внимательные и строгие. Остальные черты терялись в тени, то обретая, то снова теряя четкость.