Тёмная фигура протянула к ней руку. Открыла рот и что-то беззвучно сказала — и тут Пейрифой резко и больно дёрнул царицу на себя. Поцелуй прервался, а пальцы тёмной фигуры бессмысленно мазнули по её обнимающим могучую спину героя рукам.

— Да что за хрень творится на моей свадьбе, — пробормотала царица, протирая глаза, но Пейрифой не дал ей сориентироваться. Резким движением он закинул её животом на плечо, выбежал из зала и помчался по Олимпу. Трясло ужасно, да ещё и за ней гналась, почти не отставая, та самая тёмная фигура. Бежала она от тени к тени, практически исчезая на свету, и от этого Персефоне стало жутко.

— От этой штуки мне не по себе, — сказала она Пейрифою, и тот резко прибавил ходу, подпрыгивая, на бегу, словно резвый конь. В какой-то момент Персефона поняла, что они вот-вот сорвутся с Олимпа — и верно, спустя миг Пейрифой прыгнул прямо в пустоту, но не упал, а полётел в ней, словно крылатый жеребец. Причем, судя по направлению ветра, почему-то не вниз, а вверх.

Какое-то время он летел, а потом резко врезался ногами в землю. Персефону тряхнуло, её голова ударилась о твёрдокаменную спину героя, и новоиспеченная царица лапифов потеряла сознание.

«Ну что ты упираешься? Это же для общего блага»

«Я сказала, нет, значит, нет»

«Ладно, как знаешь. Эй, там, позовите Ареса!..»

***

И снова ночь, и голова снова болит, и снова шёпот теней по углам.

«Вообще-то она мне не нравится. Я люблю только тебя, моя богиня».

«Я тоже люблю только тебя. Но так нужно для ритуала. Три Владыки и три Владычицы. А вдруг он не сработает, если одна окажется невинна? Не хочу рисковать».

Персефона потянулась, села на ложе и осмотрелась. В неверном свете свечей покои казались незнакомыми. На интерьеры её дворца на Олимпе они явно не походили — значит, это ложе принадлежит её новоиспеченному мужу, Пейрифою. Тому, кто достоин ее. Тому, кто спасет её от кошмаров и сделает, наконец, счастливой.

А где же сам Пейрифой?..

— Я тут, любимая, — сказал герой, прежде невидимый в полумраке. Обнаженный, он залез на ложе, удобно расположился, опрокинув Персефону на спину, и сунул руку ей между ног. — Мне кажется, она дохлая, — пожаловался он непонятно кому.

Потряс головой, словно выслушивая неведомый ответ, и прежде, чем Персефона успела выразить своё мнение о таком безответственном отношении молодого супруга к первой брачной ночи, раздвинул ей ноги и вошел, резко и глубоко.

Персефона хотела дернуться и вскрикнуть от боли, но вдруг поняла, что не может пошевелить и пальцем, и что лежит она, кажется, не на ложе, а на чем-то холодном и неудобном, и её безжизненное тело насилует не пахнущий маслом и притираниями Пейрифой, а кто-то совсем другой, и пахнет от этого другого вином и застарелой кровью, и от этого смутно знакомого запаха её едва ли не тошнит, и больно, потому, что её любовник и не думает быть аккуратным, он грубое, самовлюбленное животное, заботящееся только о своих удовольствиях.