— Ты, конечно, удивишься, — медленно сказала Персефона. — Но Аид был очень… как сказать… внимателен ко мне. И мне даже с ним понравилось. Гораздо больше, чем с Аресом, который за тысячу лет не смог научиться понимать женщину, — усмехнулась она.

Артемида вытаращила глаза.

— Ладно, ладно, не будем вдаваться в подробности, — спохватилась царица. — Главное, у меня не было никаких моральных убытков, и тебе можно было не беспокоиться… — Персефона замолчала и задумчиво отхлебнула водичку с ароматом вина.

По правде говоря, были, были у неё моральные убытки. Но начинались они не там, где их ожидала убежденная девственница Артемида, а чуть позже, когда Аид заявил, что хочет, чтобы Персефона стала его женой. Какая-то логика в этом, несомненно, была, но в тот момент подобное предложение показалось ей откровенно сумасбродным. А, может, ей просто было немного страшно смотреть ему в глаза и видеть в них не только укрытую покрывалом иронии тартарскую тьму, но и…

«А зачем мы будем останавливаться на полпути?», — сказал он, надевая свои варварские штаны, и Персефона мгновенно простила скифам их ужасную моду хотя бы за то, что Аид не смотрел на нее, пока одевался. А то мало ли чего он мог рассмотреть.

«Я подумаю, ладно?», — спросила она. — «Ты же всё равно собираешься к себе в степь, обсудим, когда вернёшься».

Да, он собирался в мир смертных, куда-то там к своим варварским друзьям, которые появились во сне и попросили у него помощи. Вот прямо сейчас и собирался, с Олимпа, не заглядывая даже в Подземный мир. Персефоне он оставлял амулет в виде наконечника от стрелы, убедительную просьбу «подумать» и завет получше присматривать за Макарией, чтобы та не скучала. Да-да, постановка вопроса была такая, а не «чтобы она не разрушила многострадальный Подземный мир в отсутствие его царя», «не сравняла с землей Олимп», «не затопила вотчину Посейдона» и т. д. и т. п.

Царице было немного непривычно осознавать, что у Макарии внезапно появился отец, и что, собираясь уехать, он так легко и непринужденно дает советы насчёт её воспитания. Было в этом что-то безумно трогательное и уютное.

Правда, умилялась она недолго. Спустя полчаса Аид с присущим ему коварством сообщил дочке о том, что предложил Персефоне стать его женой, и она пока «думает», после чего не склонной недооценивать опасность царице стало не по себе. В отместку она собралась рассказать об этом Деметре, но потом решила отказаться от этого плана ввиду его ярко выраженной суицидальной направленности…

Царица застыла, услышав какое-то хрюканье — едва заметное, на грани слышимости, и не за спиной, а откуда-то у колонн — и торопливо натянула на губы улыбку.