Дешевый отель. Другая спина – голая, с татуировкой-черепом между лопаток. Этот череп скалится, насмехается надо мной. Отвратительный запах дешевых сигарет. Эти отношения – тоже та еще дешевка.

Сколько их было? Сколько, сколько, сколько? Посчитать… но не могу вспомнить, они будто слились в одного мужчину, у которого нет лица – лишь спина. Может, потому что лица, как и чувства были не важны, и я старалась их не запоминать? Зачем я это делала?

Точнее… из-за кого?

Красивое лицо Макса надо мной, он целует так нежно, в его руках букет белых роз, их запах пьянит... Я все, все-все, ему отдать готова. Я верю, что наша любовь сильнее всего.

Унизительная ошибка.

Камень на моей груди обжег меня так, что я не сдержала сдавленного стона. Видение размылось и чувства притупились... это всего лишь глупые воспоминания... Слишком много чертовых воспоминаний навалилось на меня за последние дни!

Злость совсем разум прояснила. На фоне, как шум телевизора, все еще мелькали полузабытые образы прошлого, самые гадкие – моя наивность, унижение. слабость... Пусть мелькают, но я уже была способна отрешиться и осознать, что стою на коленях в клетке, поверженная ментальной атакой той твари из шкатулки.  Я как зверь в зоопарке – смотрят на меня все сквозь прутья. Бесит.

Подниматься и выходить я не спешила. Лея Тиз, обхватив голову руками, сидела на полу и раскачивалась как болванчик – вперед-назад, вперед-назад.

Меня сейчас спасло то, о чем я не хотела распространяться. Терять преимущество в виде артефакта, который не распознать, я не собиралась – не в этой проклятой академии, где все лгут, притворяются и насилуют мозг в прямом и переносном смысле.

И я притворилась, что мучаюсь от воздействия ментальной магии, прислушиваясь через браслет к эмоцием моей группы. Они тоже страдали, Кальц еще держался, защищал свой разум, и у Эйнара был спасительный  –  но не настолько, как мой, конечно – артефакт, а остальные...

Отголоски чужих воспоминаний заполонили мой разум.  Калейдоскоп образов и чувств.

Дверь, за которой пылает пламя. Любовь и вера в бесчисленных глазах. Руки с темной кожей, тянущиеся в молитвенном жесте, мечтающие, но несмеющие прикоснуться. Ее ноги танцуют, тело знает, что делать, а внутри – лишь боль. Отчаянье и безнадежность.

Трупная гниль, пропитавшая грязную лачугу. Заплесневелый, почерневший   хлеб  в руках и мутная вода в стакане. Все живое рядом с ним становится мертвым, он чудовище, и надежды, что эти силы могут, не только уничтожать, могут кому-то помочь  –   тщетны. Он даже себя не может спасти.  Голод и жара.