– Будешь? – осведомился он.

– Не хочу.

Я и так была пьяна.

Хоук сделал медленный глоток, смакуя, раздумывая о чем-то.

– Я должен тебе рассказать нечто важное.. – он осекся. Посмотрел на меня  внимательно и грустно усмехнулся:  –   Ах, ну да... ты же говорить не хочешь….

Понятливый какой, да только все равно отчаянно тормозит. Или, может, намеренно медлит? Я внутренне сжалась. Если и этот пошлет меня под благовидным предлогом, останется только пристрелиться. И его исповедь (наверняка, что-то про то, как он меня использовал сначала, но все изменилось) сейчас мне тоже не нужна была  –   все после.

Сейчас мне нужен Уильям Хоук, который не станет отказываться от того, что шло ему прямо в руки.

Он и не стал.

Отставив бокал, подошел ко мне, притянул за талию и поцеловал, жадно смяв мои губы. Сначала я не чувствовала ничего – механические движения умелых любовников, слишком погруженных в свои мысли. И это разозлило и разожгло нас обоих.  Мы оторвались друг от друга, замерли на один мучительный вздох  – и меня буквально опалила решимость Хоука. Его нескрываемая страсть – куда ярче, чем раньше, во время наших предыдущих встреч. Горячие губы вновь захватили мои, спустились к шее  –   он целовал меня так привычно, и чувствительное тело Эби послушно реагировало.

Но это было не то.

О, нет, нет, нет, мой дорогой, сегодня я хотела по-другому. Хотела побыть твоей любимой плохой девочкой. Злой девочкой, импульсивной... и немножечко жесткой.

Я схватила Хоука за шейный платок, потянула к себе и сама поцеловала, быстро и глубоко. Укусила за губу, отчего он удивленно расширил глаза, улыбнулась ему как-то сумасшедше, сама толкнула на кровать. И была ему очень благодарна за то, что он не стал сопротивляться или пытаться перехватить инициативу. Была благодарна ему за то, что он не требовал от меня каких-то там глубоких чувств, а искренне наслаждался, подыгрывая  мне... за то, что просто помог наконец забыться.

А когда я забылась, когда получила первую свою порцию болезненного безумного удовольствия… я просто-напросто расплакалась. Опять. И тогда была уже очередь Хоука что-то делать. И он делал. Поцелуями стирал слезы с лица, нежно гладил…

... говорил мое имя...

Мое настоящее имя.

Шептал, как заведенный – Яна, Яна, Яна... И слышать это, понимать, что он знает, с кем сейчас, знает, меня настоящую, было приятней любых ласк.

И мне было плевать, откуда эти знания – все потом, все разговоры и объяснения. Сейчас – я купалась в его искренности, что согревала и обжигала, как вырвавшееся на свободу пламя...