Стелла, бледная и запыхавшаяся, повернулась к нему.

– Это ложь! – выдохнула она.

Он пристально посмотрел на нее.

– Совершил преступление. Это было сделано бездумно, под влиянием момента, но было сделано бесповоротно. Наказание за преступление было суровым, он был обречен провести лучшую часть своей жизни в качестве заключенного…

Стелла застонала и поднесла руку к глазам.

– Это неправда.

– Обречен на судьбу преступника. Подумайте об этом. Красивый, высокородный, энергичный, возможно, одаренный юноша, обреченный на участь преступника, каторжника! Разве вы не можете представить его, работающего в цепях, одетого в желтое, заклейменного позором…

Стелла прислонилась к двери и спрятала лицо.

– Это ложь, ложь! – простонала она, но чувствовала, что это правда.

– От этой гибели один, тот, кого вы ударили своим презрением, выступил вперед, чтобы спасти его.

– Вы?

– Я, – сказал он, – только я!

Она слегка повернулась к нему.

– Вы сделали это?

Он наклонил голову.

– Я сделал это, – повторил он. – Если бы ни я, он бы уже отбывал наказание по закону.

Стелла молчала, глядя на него расширенными от ужаса глазами.

– И он … он знал об этом? – пробормотала она прерывающимся голосом.

– Нет, – сказал он. – Он не знал этого; он не знает этого даже сейчас.

Стелла вздохнула, затем вздрогнула, вспомнив, как мальчик Фрэнк оскорблял и презирал этого молчаливого, непреклонного человека, который спас его от участи преступника.