– Ты ненавидишь меня! – сказал он сквозь зубы. – Но даже это не помешает мне добиться своего. Ты научишься меньше ненавидеть меня, со временем полюбишь меня.

Она вздрогнула, и он увидел, как она вздрогнула, и это, казалось, ввергло его в безумие.

– Я говорю, что ты это сделаешь! Такая любовь, как моя, не может существовать напрасно, ее нельзя отвергнуть; она должна, она должна завоевать ответную любовь. Я рискну. Когда ты станешь моей женой, не смущайся, ты должна и будешь моей, ты поймешь силу моей преданности и признаешь, что я был прав…

– Нет, никогда! – выдохнула она.

Он отстранился и уронил руку на спинку стула.

– Это окончательный ответ? – хрипло спросил он.

– Никогда! – повторила она.

– Помни! – сказал он. – Этим словом ты провозглашаешь гибель этого юноши; этим словом ты опускаешь меч, ты омрачаешь позором несколько оставшихся лет жизни старика!

Бледная и запыхавшаяся, она опустилась на пол и так опустилась на колени, абсолютно опустилась на колени перед ним, с протянутыми руками и умоляющими глазами.

Он посмотрел на нее, его сердце билось, губы дрожали, а рука потянулась к звонку.

– Если я позвоню, то только для того, чтобы послать за констеблем. Если я позвоню, то только для того, чтобы арестовать этого парня по обвинению в подделке документов. Ему невозможно сбежать, доказательства полны и убийственны.

Его рука коснулась звонка, почти нажала на него, когда Стелла произнесла какое-то слово.

– Остановись! – сказала она, и так хрипло, так неестественно прозвучал ее голос, что он пронзил его сердце, как удар ножа.

Медленно, с движением человека, онемевшего и почти потерявшего сознание, она поднялась и подошла к нему.

Ее лицо было белым, даже губы, ее глаза были устремлены не на него, а куда-то за его пределы; она выглядела так, словно двигалась во сне.

– Остановись, – сказала она, – не звони.

Его рука соскользнула с колокольчика, и он стоял, глядя на нее нетерпеливыми, настороженными глазами.

– Ты … ты согласна? – хрипло спросил он.

Не моргая, она, казалось, смотрела на него.

– Скажи мне, – произнесла она медленным, механическим тоном, – скажи мне все-все, что ты хочешь, чтобы я сделала, все, что я должна сделать, чтобы спасти их.