– А я всё гадал, когда же вы решитесь свидеться со мной, – с этих слов графа началась наша встреча. Он взял мои руки в свои и пожал их: – Мне так жаль, что происходит этот ужас. Я не верю ни слову, потому что вы показались мне чрезвычайно разумной для своих юных лет, а уж глава вашего рода давно зарекомендовал себя как человек мудрый и осторожный. Вы ни за что не стали бы связываться с запрещенными воздействиями, ведь так?

– Вы совершенно правы, – ответила я серьезно, глядя его сиятельству в глаза. – Я законопослушна и разумна, как и мой дядюшка, к которому я прислушиваюсь и почитаю за прозорливейшего человека. Да и ее светлость слишком дорожила своей популярностью, чтобы рискнуть ею столь дурным и неумным образом. А уж его милость, барон Гард, тем паче не заинтересован в уничтожении своей репутации и жизни. Мы все стали жертвами чудовищного оговора и теперь не понимаем, как нам доказать свою невиновность.

Граф Сикхерт отошел от меня, отвернулся ненадолго, но вскоре все-таки на что-то решился и вернул мне свое внимание. Он сунул руку в карман, добыл что-то оттуда, а после опять взял меня за руку, а когда убрал, я почувствовала, что в моей ладони остался свернутый листок бумаги. Я вскинула изумленный взор на главу дворцовой стражи, и он кивнул, показывая, что мне нужно прочитать.

– Это принес мне один из стражей, которые стоят у казематов, – пояснил граф. – Он не решился передать это вам, как просил его барон, однако я подумал, что послание должно дойти до адресата. Простите, я прочел его, потому что должен был знать, чему становлюсь пособником, и, признаться, мучился до этой минуты, потому что… прочтите и всё поймете, ваша милость.

Уже только заслышав имя моего друга, я охнула и принялась разворачивать записку, однако продолжение пояснений заставило меня остановиться и воззриться на Сикхерта. Впрочем, кивнула и вчиталась в то, что было написано грифелем на куске грубой бумаги – должно быть, Фьер сумел найти ключик к стражу, раз тот дал ему всё это. Не знаю, читал ли сам стражник, раз не решился принести мне записку, а отдал ее своему начальнику, но, узнав содержание, поняла, отчего мучился его сиятельство.

«Ваша милость, если вы и найдете логичным то, в чем меня обвиняют, то заклинаю вас – не верьте. Вы – мой единственный друг во дворце, которому я смог довериться, доверьтесь же и вы мне. Я невиновен и не покушался ни на вашего любимца, ни на мерзавца, имени которого не желаю произносить. И если его мне не жаль, то вам бы я не причинил вреда и не сделал больно.