— Ты даже не представляешь… — хватаясь за голову, горестно вздохнула я.

Как же я устала. От всей этой лжи и притворства. От себя устала.

— Эй… — Рейнер мгновенно оказался рядом и, нависнув надо мной, бережно обнял лицо руками. — Мне все равно, слышишь? Мне все равно, что было в твоем прошлом. Знаю, ты рассказала не все. Что-то тебя гложет. Но это не важно. Есть только ты, я и наше будущее.

— Ты не знаешь, на что он способен, — попыталась возразить я.

— А ты не знаешь, на что способен я, когда речь идет о твоем спасении, — заявил Рейнер, продолжая удерживать в руках мое лицо.

Его пальцы ласково касались кожи, а от аромата мыла кружилась голова. Внутри меня все напряглось в ожидании чего-то невероятного и невозможного.

— Рейнер, — только и успела прошептать я, прежде чем его губы накрыли мои.

Сначала он целовал меня нежно и трепетно. Не торопился, словно пробовал на вкус, смаковал каждое мгновение, тем самым доводя меня до головокружения. Однако мне хотелось большего. Сильнее, горячее, болезненнее. И когда его губы, такие горячие и сухие опустились ниже, коснулись шеи, ключиц, скользнули дальше, оставляя на коже крохотные печати, по телу пробежали мурашки. Сотрясаясь от дрожи, я застонала. А потом опустилась на подушки, сползла вниз и прогнулась, открываясь и позволяя ему делать все что угодно.

Да, мне следовало остановить Рейнера. Я с молоком матери впитала в себя запрет. Знала, чем грозит пряхе внебрачная связь. Знала и раньше никогда не теряла голову, даже с герцогом, но… сейчас я продолжала выгибаться в мужских руках, тая от его ласк.

Рейнер не спешил, медленно изучая каждый сантиметр моего тела, вслушиваясь в хриплое дыхание, изучая и впитывая в себя реакцию. Вот уже его порочные губы накрыли грудь. Даже сквозь ткань рубашки я ощущала его прикосновения, болезненные и сладкие одновременно, запретные и столь желанные в этот миг.

— Рей…

Его имя со стоном сорвалось с губ, затерялось в окружающей нас тьме, в частом дыхании и в шелесте одежды, которая воспринималась сейчас лишь досадной преградой.

Не в силах сдерживаться, я сама потянулась к нему. Вцепилась в тонкую ткань рубашки, и та слегка затрещала от моего напора. Обхватила лицо руками, совсем как он недавно, и жадно прижалась губами, дотронулась языком, побуждая действовать смелее.

И это помогло. Куда делась томительная нежность! Ей на смену пришли напор, страсть, огонь. Казалось, его губы и руки везде. Они ласкали, посылая по телу яркие импульсы, обещая сказку, в которую я почти перестала верить.

При всем при этом одежда никуда не делась. Рейнер был просто кремень, ни одна пуговичка не пострадала, оставшись на месте. А для меня они ощущались словно оковы, ненужные и причиняющие боль — уж слишком чувствительной стала кожа.