Силы были неравны.

Металлический жетон, который отобрали у пар-оольца, был связан с ошейниками, но ни Мирсту, ни даже Ингарду не удалось захватить над артефактом полный контроль. Эмека, носивший раньше жетон на голой шее, отдавал приказы подчинявшимся ему воинам, не говоря ни слова и даже находясь на большом расстоянии от них. Те улавливали малейшее движение мысли хозяина, следившего за ситуацией издалека, а последний отданный им приказ готовы были выполнить даже ценой своей жизни. Собственно, они и не задумывались о жизни или еще о чем-то, что обычно руководит человеческими существами: те, чье горло сжимало серебряное кольцо, были пусты и ощущались скорее как предметы. Эта модификация ошейников была новой: судя по всему, те, что когда-то пытали Роберта и Велиана, носили на себе другие артефакты.

И эта версия связи имела свои минусы, что было Приюту на руку. Слишком зависевшие от своего хозяина рабы становились безынициативны и слепы без ведущей их мысли. Келлан не понимал, в чем преимущество подобного, и тогда Син пояснил:

— Демон судит по себе. Не берет во внимание ограниченность разума того, кто руководит, а потому просто накачивает его безусловной силой и властью. Демоны не слишком хорошо понимают людей.

— Эмека говорил с мудрецом высшего ранга, Ннамди Адегоуком, — добавил Келлан, сложив все воедино. — Спрашивал, почему сначала не берут крупные города, хотя за счет порталов имеют такое серьезное преимущество. Ннамди ответил, что «он» требует сначала заключить в ошейники всех шепчущих, и идти против «его» воли нельзя. Эмека тогда подумал, что Ннамди говорит о спустившемся божестве.

— Не стоит особо рассчитывать на глупость демона, — усмехнулся тогда Келлфер. — И рассуждать как простаки. У демона впереди столько времени, сколько он захочет. Наше везение лишь в том, что он голоден и поэтому сначала требует подать на стол сытные блюда.

.

Когда Эмека терял сознание, Келлан возвращался к иссушенным, не помнящим своей жизни и своего имени жертвам ошейников. Постепенно они пробуждались, погружаясь в ужас осознания своих потерь, и если бы не сглаженное переживание этого ужаса, даже Келлан не удержал бы их от самоубийств. Он пытался наполнять несчастных хоть какими-то воспоминаниями, опорными точками для их разума, заново создавая то, о чем и не знал толком, а дальше разум их сам наращивал вокруг этого костяка какое-то мясо. Это тоже было неправильно: спасать людей, фактически лепя заново. Но, получая хоть какие-то ориентиры, шепчущие немного приободрялись, а Келлан, выжатый досуха, часами успокаивал находящихся в плачевном состоянии послушников.