Уходить тяжело.

Тяжело вот так, наживую отрывать себя от неё, когда едва обрёл, но так будет честно, и этот поступок я обдумывал всё то время, пока мы готовили операцию по спасению зайки из лап эльфийских выродков.

Последний раз мне так сильно хотелось убивать, когда я видел несправедливость по отношению к девушкам-охотницам, несправедливость к собственной матери и сестре, к будущим поколениям. Сколько бы ни прошло веков, в этом мире или в другом, женщина всегда будет разменной монетой, вещью, которой можно откупиться, и я видел всё это своими глазами, но только с Адой понял, насколько всё плохо.

Сестра как-то сказала, что пусть лучше у моей девушки будет судимость, чем магия, но лишь теперь я впервые был полностью согласен. Этот зловещий алтарь, она – такая беспомощная, а эти животные вокруг, жаждущие своей очереди… Я легко мог убить их всех и не знаю, как сумел усмирить себя, но видеть, как проливается её кровь, оказалось слишком мучительно, чтобы легко это вынести.

В тот момент, когда Ада поделилась магией с этим треклятым Древом, едва ли не исчерпав себя, я, наконец, окончательно понял, почему эльфы, как псы, вцепились в неё. В этом маленьком тельце на самом деле было сконцентрировано много силы, и едва я принёс зайку домой, тут же нашёл тому очередное подтверждение. То, что она сотворила с оранжереей, было такой ерундой по сравнению с тем, что ожидало по возвращению…

Весь дом был опутан колючими ветвями и цветами – тот её срыв, после которого спальня была похожа на дикий лес, видимо, заставил корни прорасти глубоко, и в наше отсутствие они снова поднялись, оберегая это место. Этот защитный кокон не расплёлся, даже когда мы оказались внутри, и я с содроганием представил, на что ещё способна эта девчонка, слишком много пережившая по моей вине.

Сожалел ли я, что ушёл тогда? Безумно! Только иначе было не нельзя, и вот теперь мне предстояло сделать это снова, потому что иного выхода я для нас не видел. Я обязан был сделать Аду счастливой, пусть и без меня, но однажды она должна, обязана будет понять, что все мои прежние поступки были продиктованы лишь заботой о ней.

Именно поэтому пока она спала, истощённая от зелий, я мучительно подбирал слова для своей исповеди, но ничего не выходило. Раз за разом писал тупое письмо – никогда и ни для кого не писал прощальных писем, но тут даже не задумался, взял бумагу – и ничего путного не выходило. Только объясниться всё равно было необходимо, и я уже знал, как буду действовать.

А после всё, как в тумане.

Короткий разговор, моё запальчивое признание, раздирающая боль в грудине от мысли, что снова теряю её – на этот раз навсегда, и последние мгновения рядом, прежде чем уйти, на этот раз уже безвозвратно. Эгьярд дал мне слово, что на сей раз Ада не выберется, даже установил какой-то супермощный барьер, закрепив его собственной кровью, а я пошёл упиваться собственной никчёмностью.