Сердце забилось непривычно быстро. И где-то в глотке засвербело. Белый сжал кулаки, разжал, так несколько раз. Дом… матушка… Воронята…

Он не позвал, не вскрикнул даже. Молча прошёл к крыльцу. Гуси узнали его, беспокойно загоготали, разводя крылья, точно для объятий. Войчех не оглянулся. Обгоревшие ступени провалились под ним, он вытащил ногу из провала, схватился за поручень, взобрался внутрь. Дверь распахнута. В сенях повалены корзины и мешки. Дым. Вонь. Плоть. Горелое. Мёртвое. Тухлое.

– Матушка, – он не узнал свой голос. – Матушка…

Никто не откликнулся.

Он схватился за ближайший мешок, потянул, и тот разлетелся в труху, посыпались зерно, и сажа, и уголь. С крыши что-то упало, Войчех едва увернулся.

– Матушка, – повторил он тише, не своим дрожащим голосом.

Пальцы слушались плохо. Он выкидывал мешки и корзины, пробираясь в избу, наконец оказался у двери, когда позади послышался голос:

– Войчех.

Лицо у Галки было белее обычного. Острый нос вытянулся, глаза пучились.

– Матушка… на маковом… там…

Она тяжело дышала от бега, махала рукой в сторону.

Белый спрыгнул с крыльца. Они побежали дальше вдвоём. Мимо останков избы, мимо хлева, из которого жалобно мычала запертая корова.

– Я нашла её… она…

– Жива?

– Да. Нет. Не знаю. Всё… плохо. Всё очень плохо. Кто это сделал?

Он не ответил. Сам не знал. Но уже поклялся, что убьёт всех, кто разрушил его дом. Клятва была холодной, как вода в проруби. Решительной, как клинок. Белый дал её самому себе не задумываясь, на бегу от дома к могиле Вороны.

Они ворвались в перелесок, и дальше по нему к маковым полям, откуда начинались Три Холма.

Там, где спала Ворона, там, откуда ей было не выбраться, среди багровых, точно кровь, маков лежала матушка.