Филиппу провели успешную операцию, но он пребывал в глубоком сне больше двух дней. В палату разрешали войти только родственникам, так что я заставляла Веронику приезжать с самого начала часов посещения и пересказывать все мне, оккупирующей сиденья в зале ожидания и съевшей весь автомат со снеками. Она не сразу меня узнала, когда я рассказывала ей про наши с Филиппом отношения.

Я засыпала только под действием успокоительного, а так сидела и гипнотизировала белые стены больницы, потеряв себя в жизни извне.

Вероника вышла из палаты, сразу повернув голову к моему излюбленному месту. Я поднялась, жадно ожидая новостей.

— Он очнулся сегодня рано утром. Никого не хочет видеть, кроме тебя.

Следом за женщиной появился врач, наблюдающий Филиппа.

— Думаю, уже можно, раз у него есть силы ставить свои условия, — произнес мужчина, разрешая мне войти.

Я заправила короткие волосы за уши и потерла глаза, чтобы не казаться слишком уставшей Филиппу, хотя синяки грязно-серого цвета на тонкой коже уже не скроешь. Прошла к двери, но Вероника тронула меня за запястье и сказала тихо в ухо:

— Не знаю, как ты это сделала, но спасибо.

Ничего не поняла, но на всякий случай кивнула.

У Филиппа была личная просторная палата. Он лежал на высокой передвижной койке, чуть скрытый ширмой, укрытый тремя одеялами. В палату проникал яркий солнечный свет, слепящий мои уставшие глаза. С такого расстояния я не видела ничего, кроме кудрявой копны распущенных волос, разлетевшихся по подушке.

— Лив, — заметил меня Филипп.

— Привет, — я смелее подошла ближе, присаживаясь на кровать к парню. Кажется, теперь реанимация понадобится мне, потому что мое сердце точно остановится от избытка чувств.

Филипп присел, убрав волосы с лица. С чистого лица со здоровым цветом кожи. На нем не было ни одного узора, ни одного шрама. Пухлые губы, слегка розоватые, улыбались, смотря на мое шокированное выражение лица. Густые брови, ресницы, все было так, как год назад, но совершенно иначе. На меня смотрел незнакомый и такой родной человек, которого я тут же засмущалась. Мягкие щеки больше не подчеркивались слишком впалыми скулами, кудрявые растрепанные волосы ореолом обрамляли голову, ореховые глаза сияли на солнце.

Я протянула руку, чувствуя себя мотыльком у фонарика, завороженная видом. Коснулась теплой щеки и провела пальцем по родинке на скуловой кости.

— Надо же. Получилось, — не верила я своим глазам.

— Получилось. Ты все исправила.

— Нет. Мы все исправили.

По моей щеке скатилась слеза, которую тут же стер Филипп.

— Придется знакомить тебя с бабушкой, иначе она мне в жизни не поверит.