20 Эхо

20 Эхо

С помощью меморума Лу узнавала, как устроена Игла и окружавшая ее сфера. Как творить волшебство, о котором раньше не имела представления. Как работают и взаимодействуют планы, на которые раскладывался эфир, а также формулы и законы, по которым они существуют. Как управлять чаройтом, создавая из него новые инструменты и наделяя их новыми чарами.

Она узнавала о происхождении Клана Сирот, его укладе и взглядах на мир. Она самолично узрела Откровение – причину, сподвигшую ангелов создать нечто им не свойственное – могучее оружие, принцип работы которого они понимали так же плохо, как и угрозу, которую оно представляло для них самих. Узнавала она и об истории возникновения демонов, об устройстве их мира и о том, как значительно тот преобразился за последние годы. Узнавала то, что бередило ее душу и заставляло сердце неистово биться – о судьбе своей матери, о гранях ее личности, о пути, приведшем ее в Аверсайд, и о ее текущей жизни в Аду.

Но она также узнавала и много лишнего. Она узнавала каждого демона, с которым Джупитер общался, каждого человека, с которым тот заключил контракт, каждый предмет в интерьере его замка, каждую знакомую ему песню, каждое событие его жизни, веселое и печальное, знаменательное и незначительное, каждое его пристрастие, антипатию, привычку… Хотела Лу того или нет, она узнавала его целиком. Среди прочего она узнавала, что Джупитер ненавидит незаконченные истории и поэтому решил поведать все без утайки, от начала и до конца. Он мог бы ограничиться лишь частью своих знаний, показав с помощью меморума устройство артефакта, но хотел, чтобы Лу увидела всю картину целиком и поняла его мотивы. Поняла его.

Никто не знал доподлинную историю короля демонов, который носил маски и никогда не показывал свой истинный облик, и даже имени своего не раскрывал, приказав подданным называть его исключительно мессером. О да, он искал понимания. И Лу это уважала. Но теперь более чем двухсотлетняя жизнь Джупитера, которую юная орфа была вынуждена заново прожить вместе с ее обладателем, стремительной лавиной вытесняла Лу из самой себя.

Ей нужно было держаться за что-то, чтобы окончательно не сгинуть под этой лавиной. Она цеплялась за собственные воспоминания, думала о Хартисе, Нами, Вивис, Руфусе, Бха-Ти, Вальтере, леди Гвиневер… Она пыталась напевать мамину песню снова и снова, надеясь, что та защитит ее от разрушительных знаний. Но их было не остановить, и все остальное – то, что принадлежало Лу, то, что было ею самой, – угасало, словно затухающий очаг. Неважно, отвергала ли она инородный поток или пыталась с ним слиться, она неизбежно тонула, тонула, тонула. Разве думала она когда-то, что разум тоже может захлебываться?