Пожалуй, всё-таки больница…

В широком квадратном проёме окна – выцветшей простыней растянулся лоскут пасмурного неба.

И решётка. Облупившаяся, но надёжная, крепкая.

Огромная разлапистая ветка старого клёна скреблась в окно в порывах ветра. Пожелтевшие листья так и льнули к стеклу бледными ладонями.

Больше в окно ничего видно не было.

Насте вспомнились осенние листья в городском канале Кирлиэса, уносимые прочь равнодушным течением. И сердце резануло болезненно.

Тогда душа её полна была горечи и ревности. Тогда она ещё не знала, что её обида так мелка и незначительна.

Какой дурой ты была, Настенька!

Рыжая спустила ноги на ледяной пол, подошла к окну, приникла к запотевшему стеклу.

Внизу – узкая дорожка из квадратных плит. Стриженый газон. Высокий бетонный забор. По кромке его – колючка.

С высоты третьего или четвёртого этажа, где находилась Романова, была видна пустынная асфальтированная дорога по ту сторону ограды, а дальше лесок или какой-то заброшенный парк.

Ни одной живой души. Только пара голубей бродит по бетонным плитам. В самом центре лужайки ярким костром горела одинокая поникшая рябинка. Сыпал мелкий серый дождик.

Замок повернулся с громким щелчком.

Романова обернулась, в замешательстве глядя на открывающуюся дверь. Так странно, но этот, пожалуй, главный предмет интерьера, она даже не заметила. Ведь никаких попыток выйти из комнаты (или палаты) даже не предпринимала.

Вошедшая угрюмая женщина в руках держала большое железное ведро и громоздкую деревянную швабру. Она глядела под ноги и не сразу заметила Настю у окна.

Изумлённо вскрикнув, уборщица выпустила из рук всё, что несла.

Ведро с грохотом упало на пол. Мутная вода расплескалась во все стороны, почти докатившись волной до Настиных босых ног.

Санитарка, охнув, выскочила наружу и захлопнула дверь.

***

– Ну, здравствуйте, Анастасия Владимировна!