– Конечно знаю! – рявкает она. – Но если ты выйдешь на поле, то погибнешь. Предпочтешь умереть?

– Нет, она права, – обрываю я протестующего Ланселота. – Тебе нельзя сражаться. Это слишком опасно.

 Ланселот неверяще смотрит на меня.

– Элейн… если кто-то выиграет…

 Я скрещиваю руки на груди.

– Я предпочту выйти за другого, а не наблюдать за тем, как ты умрешь.

 Он качает головой.

– Нельзя было заключать эту сделку. Как глупо.

– Ничего не глупо. – Я сглатываю. – Мы решили рискнуть и просчитались… но твои шансы были очень высоки. Ты победил бы их с легкостью – девятьсот девяносто девять раз из тысячи.

– У Девы, Матери и Старухи паршивое чувство юмора. – Ланселот кривится – Гвен прижимает что-то к его ране.

– Она уже начала заживать, – замечает она.

 И точно: кровотечение прекратилось прямо на моих глазах. Гвен стирает кровь влажной тряпицей. Рана почти закрылась: позже даже шрама не останется. По Ланселоту и не скажешь, что его вообще ранили, но Гвен права… ему все еще больно.

 Гавейн возвращается с цветами, о которых просила Гвен, и она протягивает их Ланселоту.

– Ешь, – приказывает она.

 Он хмурится.

– И листья тоже?

– Особенно листья, – уточняет она. – Правда, не знаю, насколько это поможет.

 Ланселот стонет, но запихивает цветок в рот и начинает жевать, чуть кривясь.

– Так что, все? – Гавейн обводит нас взглядом. – Сражаться он не сможет?

 Гвен сжимает губы и качает головой.