— Федор Яковлевич…

— Родственники же теперь, как никак.

Они встретились взглядами и посмотрели друг на друга куда более пристально, чем того требовала ситуация.

— Никак не думал, что с вами однажды породнюсь, — медленно произнес Савелий Афанасьевич. — Это почетно. Знаете, про вашу проницательность на Буяне ходят легенды. Говорят, вам солгать нельзя…

— Так и среди артефакторов нашей досточтимой царицы дураков не водится, а вы тем более дураком никогда не были, чай не первый год знакомы, — ответил Сокол. — Так что давайте закончим делать вид, что мы оба не знаем, что происходит.

Савелий Афанасьевич дотронулся до груди, сжал пальцы, а потом грустно улыбнулся. Распрямился, и внезапно перестал выглядеть наивным и восторженным старичком. Взгляд его стал серьезным и проницательным. Из выражения лица пропала всякая излишняя мягкость, и хоть осталось оно светлым, но все же проступила на нем усталость. Он вздохнул и посмотрел Соколу прямо в глаза.

— Значит, начистоту, мой друг, — устало произнес он. — Я дышу на ладан. Мне осталось немного, и это чудо, что в этот раз меня спасли. Чернава многого не знает: врачи говорят — дело дрянь. А я не хочу, чтобы она меня таким видела и таким запомнила. Так что хорошо даже, что она здесь жить будет, а не в Петербурге сидеть возле моей постели. Но и оставлять ее одну мне страшно. Она ж вбила себе в голову, что для семьи не создана, только вот она еще молодая и глупая, доченька моя, и не знает, каково это — быть одной. Чернава действительно суть и смысл моей жизни. Я не боюсь смерти, но оттуда я ей уже ничем не смогу помочь, и это единственное, что меня по-настоящему страшит. А вашему внуку я верю. И нет никаких гарантий, что у них получится, но пока они ради меня играют этот свой спектакль, есть хотя бы шанс. Авось присмотрятся друг к другу, да и сладится все. Вы ж не против, Федор Яковлевич?

— А с чего мне быть против? — удивился Финист. — Чернава девушка хорошая, честная, умная. Такую большая честь в семью взять. И если у них с Климом и правда сладится, то мы все за ее спиной встанем. А если нет… И так пропасть не дадим.

— Друг… — начал было Савелий Афанасьевич, но замолчал и схватился за грудь там, где было сердце. Сокол молча ждал. Старик отдышался и устало откинулся на спинку стула.

Давая ему время, чтобы прийти в себя, Сокол достал из сейфа холщовый мешочек и заварочный чайник, высыпал в сетку травы, залил их горячей водой.

— Как вы догадались? — спросил он у Савелия Афанасьевича.

— Не так уж и сложно было догадаться, — улыбнулся тот. — Что ж я, дочь не знаю? Она бы без моего согласия замуж не пошла, да и не верю я, что ваш внук бы сначала ко мне не пришел. Я видел, как он обнимал ее. Так обнимают сестру, а не жену. Ну, а как в общежитие вернулся, так и убедился: ночуют они по разным комнатам. Но даже если откинуть все это… Я уже говорил, Чернава убеждена, что семейная жизнь не для нее. Может, насмотрелась, как мы с женой собачимся, хотя совсем ведь малышка была, что она может помнить?.. Чернава… сложная… Она людей не то чтобы боится, скорее сторонится, потому что не понимает их. Она потому и хочет их изучать, что надеется в них так хоть чуть-чуть разобраться. Но даже здесь выбрала такой вариант, чтобы быть подальше от них. Она — что пугливый лесной зверек, который ни к кому не идет, но чуть что — сразу кусается. Уж не знаю, почему такой выросла. Ни друзей, ни подруг. Наверное, я виноват. Если бы мы с ней осели где сразу, ей бы проще было, а так многие годы только со мной и общалась. А потом она поступила. Я надеялся, что в Университете ей удастся с кем-то подружиться, но ничего не вышло. То ли ее не приняли, то ли она не стала и пытаться или попыталась недостаточно. Она думает, я ничего не знаю… А я все знаю и все слышу. Знаете, как это больно, когда дочь плачет?