Ребята двинулись по растрескавшемуся, усеянному осколками кирпича бетону и зашли в здание. В щелях полусгнивших стен свистел ветер и тихо шуршали листья пробившихся молодых деревьев. На облезлых стенах пятнами осталась растрескавшаяся краска. На проглядывающих металлических опорах кусками отваливалась ржавчина.

— Вроде не так давно закрылись, а место уже для съемок фильмов ужасов годится, — удивилась Алекс, видя лишь призрак былого мощного предприятия.

— Они уже давно были банкротами. Государство хоть и помогало с их долгами, делало поблажки, но фабрике все равно не удалось выплыть. Столько людей работу потеряло. Эх, пьянчуга Джет, надеюсь, ты в порядке. — Ника охватила ностальгия по делу в Дошвире.

Ребята с горем пополам миновали заваленную проходную и вышли на улицу. Пройдя до конца аллеи, они уткнулись на большие ржавые металлические ворота, справа которых находилась дверь с выгоревшей на солнце табличкой «Склад готовой продукции».

Алекс представила себе, как все это выглядело несколько лет назад: непрерывный поток грузовых машин, множество коробок и ящиков, которые разгружаются, загружаются и переставляются, как блоки в «Тетрисе», повсюду снующими рабочими… Жизнь кипела, казалось бы, в надежном и прибыльном бизнесе. И что от него осталось в итоге? Грязная, полуразвалившаяся, никому не нужная огромная «скорлупа», раскинувшаяся на десятки миль.

Погрузившись в раздумье, Алекс последней переступила порог склада, и в ту же секунду резкая головная боль и звон в ушах заставили ее позабыть обо всем. Девушка присела на пол и, схватившись за голову, настолько крепко зажмурилась, что в глазах заблестели молнии. Отголоски обеспокоенных криков Джены были просто комариным писком по сравнению с ультразвонким скрипящим визгом, разрывающим мозг изнутри. Это было невыносимо. В ушах не просто звенело: Алекс казалось, она попала в туннель, по которому одновременно с двух сторон неслись два скоростных поезда… наполненных адскими криками мучеников. И эти крики, словно языки пламени, раз за разом впивались в нее, глубоко под кожу, до последнего нерва, и метались внутри, как в западне. И нет им выхода. Этот дикий крик не остановить, не заглушить… Даже сердце, казалось, перестало биться от этой песни смерти. И если бы Алекс могла двигаться, она бы точно размозжила свою голову об стену или взяла неподалеку валявшийся кирпич и била, била бы себя по голове, лишь бы это прекратилось. Но раздраженный слух вдруг зацепился за что-то иное, глухо упавшее неподалеку, словно спасательный круг. Сосредоточившись на этом, она почувствовала, как сатанинских хор меркнет, отступает. А на передний план выходит удар, ритмичный и тяжелый. Чьи-то шаги осязаемой вибрацией доносились до ее ног. Алекс настолько тонко их ощущала, что это даже пугало. Пугало и собственное лихорадочно-интенсивное дыхание, которое заметила только сейчас. Она решилась открыть глаза, не желая больше чувствовать то, чего не понимала. Смуглые мужские руки, украшенные кожаными браслетами и готическими кольцами, протягивали ей синее пластиковое ведро. Очень вовремя, кстати, ибо содержимое желудка мгновенно начало выходить наружу. Но становилось легче: боль отступала, шум стихал, да и общая картина начинала проясняться. Первое, на чем сфокусировался взгляд, — еле заметная пентаграмма на полу. Подняв голову выше, девушка признала мужчину со шрамом.