— Ты хочешь, чтобы мне опять было больно? — я с упрёком смотрела на него. — Ты помнишь, в последний раз, когда меня зашивали…

— Я не забыл, — прохладно ответил он.

— Нет необходимости зашивать. Должна быть, но нет. — Жасмин бросила окровавленные бинты в корзину.

— Что ты рекомендуешь?

Рука Зейна всё ещё лежала у меня на бедре, и я не знала, осознаёт он это или нет.

— Можем мы быть честными друг с другом на секунду? Нас только трое, и если ты хочешь разумный медицинский совет, ты должна быть честна.

Я сузила глаза, посмотрела на Зейна и сказала:

— Что ты хочешь знать?

— Ты человек? — спросила она.

— Это оскорбительный вопрос.

Я села и когда Зейн сделал движение, чтобы меня остановить, я послала ему взгляд, который должен был сжечь его дотла. Мне было больно, когда я села, но ничего серьёзного.

— Я не вырублюсь, когда сяду прямо.

— Я отчасти хочу, чтобы так оно и было, потому что тогда ты, по крайней мере…

— Если ты скажешь «помолчишь», я тебе покажу, насколько со мной всё в порядке, — предупредила я.

Уголки его губ поднялись, и это напомнило мне о том, когда он веселился, но должно быть я всё неправильно поняла.

— Я собирался сказать «полежи».

— О, — ну ладно. — Отлично.

Я взглянула на Жасмин, и её губы были сжаты, как будто она боролась с улыбкой или гримасой.

— Отвечу на твой вопрос, я человек.

Она наклонилась ко мне.