Пара дней прошло спокойно, и если бы не постоянное чувство голода, которое измучило фантазийными зарисовками застолий с горячей пищей, то всё было даже прекрасно. Невольно Катерина развлекала всех своих существованием. Она часто сидела с лютней и тренькала, пока кто-нибудь устало не вздыхал, потом переворачивала дополнительное ведро и присаживалась к столику, записывая перевод песен на французский язык из старых пьес, которые дошли до потомков в будущем и были экранизированы. Музыка для них была более-менее проста, а слова будут понятны и близки её сегодняшним окружающим, но в тоже время это будет сенсационной новинкой среди монотонных баллад.

Все эти мысли подогревали энтузиазм, и Катерина быстро привыкала к путешествию, пока на третий день не началась качка и она не почувствовала, что такое морская болезнь. Аппетит пропал, желания музицировать как не бывало, стеснение прошло, осталась слабость, ведро и желчь, которую она время от времени мучительно извергала из себя.

Сколько это длилось? Наверное, целую вечность! И неважно, что солнце садилось за горизонт всего лишь дважды! Тут час за год!

В какой-то момент она почувствовала, что качка больше не беспокоит её, но начались проблемы другого рода, где помощь невозмутимого Рутгера была неприемлема.

Закрывшись ото всех, Катя страдала, жалела себя, валялась на смятой перине, ища удобное положение, и спала. Наконец, настал день, когда она с удовольствием ополоснулась, тихонько выкинула за борт все следы от недомоганий, переоделась в чистое и, ощущая подъём сил с вернувшимся здоровьем, сияя и радуясь движению, прогулялась по кораблю.

Ей улыбались, шутили, что она теперь морской волк, спрашивали, не согласится ли она что-нибудь сыграть на лютне, словно забыли, что она это делать ещё не умеет и извлекаемые ею звуки из лютни лишь терзают уши. Но ей было приятно. В тот день её вообще всё радовало!

Горшочком с законсервированной фасолью пришлось поделиться со всеми воинами. Началось всё с Рутгера. Ему Катя предложила полакомиться из вежливости и нежелания оставлять фасоль недоеденной. Гильбэ снял пробу исходя из коммерческого интереса. Потом подошли профессионалы морского дела: коммит, патрон, пилот, рулевой. А далее недюжинные дегустационные способности проявили уставшие от безделья воины. Воины так сильно водили носами и столь громко сглатывали, что невозможно было не угостить их. Собственно, в горячем виде, фасоль была бы вкусна, а так… ну, только потому, что сухари и вяленое мясо осточертело.

Корабль шёл налегке, и его скорость не позволяла охотникам до чужого добра рассматривать его в качестве добычи, поэтому настроение у всех было отличное.