Вскоре Катерина могла уже сносно играть на лютне пару мелодий и тогда она стала пробовать петь. Голос у неё не был поставлен, но звучал приятно и если долго не тянуть какую-либо ноту, то выходило очень душевно. Немного путаясь в музыке, Катя нежно промурлыкала коротенькую спокойную песню дуэньи из фильма «Собака на сене»

Пока она пела, набежали облака и закрыли солнышко, помогая создавать у слушателей грустноватый настрой и возвышая печаль.

— Что это вы, сеньора, будто сожалеете о своей любви? — насмешливо спросил Гильбэ, заслужив злой взгляд Рутгера.

— Это же просто песня, — ей казалось, что Гильбэ спит, а оказалось, внимательно слушал. — Она не обо мне, а о даме, которой суждено выйти за родовитого сеньора, а она влюблена в другого.

— Что за глупости, любовь! Скажете тоже, — засмеялся рыцарь.

— А вы что же, никогда не были влюблены?

— Да много раз! — при этом он сделал неприличный жест, понятный всем, кроме Катерины.

— Заткнись, Гильбэ, пока я не выбил тебе зубы.

— Ты?! Мне? — взъерепенился Гильбэ, но чуть отсаживаясь дальше от капитана Рутгера, а Катя, чтобы не дать развиться конфликту, спросила:

— Неужели у вас никогда не болело вот тут от того, — она приложила руки к груди, — что чувства переполняли вас? Ни за что не поверю, что вы не встретили девы, от одного взгляда которой хотелось бы совершать подвиги.

— Нет, сеньора, я не подвержен таким глупостям, — почти серьёзно ответил ей Гильбэ и, несмотря на некоторую доли насмешливости, в голосе чувствовалось сожаление.

— Тогда эта песня для вас. Почувствуйте силу чужой любви, — немного зло, даже дерзко, будто отвечая всем мужчинам разом в лице этого рыцаря, пропустившим или не оценившим посылаемые им знаки любви девушками.

Она развернулась всем корпусом в сторону Гильбэ и, сильно ударив по струнам, запела намного громче, безотрывно смотря ему прямо в глаза. Конечно, это было позёрство, и Катя собиралась впечатлить рыцаря на полную катушку, используя любое давление:

Катя разорвала безмятежный воздух своим резким, отрывистым, напористым пением. К такому здесь не привыкли, а она пела из «Благочестивой Марты». За время пути удалось адаптировать к французскому пока только две песни. Одну мягкую и спокойную, а вторая с первого дня на корабле испепеляла ей сердце, поскольку поддерживала её порыв преодолевать трудности. Она не собиралась её исполнять для кого — то, но вот завелась, раскипелась, словно чайник, а теперь выплёскивала силу эмоций на ни в чём особо не повинного Гильбэ.

Все на корабле замерли, поражённые силой прозвучавших слов, а она поднялась и, сделав шаг в сторону вскочившего рыцаря и поражённо на неё уставившегося, агрессивно продолжила: