Я запаниковала.

А она была прагматична.

– Лучше их не выдергивать. Думаю, они и должны там расти.

Как всегда деятельная, она каждый вечер обрабатывала воспаленную кожу и велела оставить их в покое, сказав, что не стоит забивать этим голову. Потому что у людей по всему телу растут волосы, так что и в лентах нет ничего странного. Сказала, что у нее самой волосы на подбородке длиннее, чем ленты у меня на спине, хотя это недолго было правдой.

Именно ее невозмутимое отношение удержало меня от срыва. Именно ее тихая забота, с которой она каждую ночь ухаживала за лентами, вызвала у меня слезы на глазах.

Поэтому я продолжала помогать ей по саду, скрести кирпичи в колодце, заботиться о Сэле, чинить, стирать или готовить. И я была сыта, а еще в безопасности. Мне казалось, что, живя с Милли здесь, на окраинах деревушки посреди пустыни, я наконец-то обрела безопасность.

Пока однажды ночью все не изменилось.

Я как обычно уснула. Свернувшись калачиком на боку, смотрела на тонкую ткань в дверном проеме, колышущуюся от ветерка, что проник через открытое окно. В комнате струился лунный свет того же мягкого молочного цвета, что и глаз Милли, и я слушала ее скрипучее пение, пока она занималась шитьем.

Ее голос напоминал мне о матери.

Всего спустя несколько часов, когда едва забрезжил рассвет, я резко проснулась. Наверное, меня разбудил звук хлопнувшей двери, а, может, просто какое-то волнение в воздухе. Я вздрогнула и села на кровати, чувствуя, как бешено колотится сердце, а потом и разум опознал опасность, о которой предупреждало тело.

А затем я услышала их. Шаги. Шаги, слишком грузные и уверенные против прихрамывающей Милли. Что-то упало на пол, послышалось громкое сопение, шарканье, кашель. И тогда я примерзла к кровати. Потому что тут был мужчина. Мужчина, который, похоже, сюда вломился. Этот мужчина ранит Милли, ранит меня, украдет чужое имущество, потому что он сильнее.

Потому что так мужчины и поступают. Они забирают, причиняют боль, и никто не может их остановить.

Спина зачесалась. Кончики пальцев заныли. Сердце все так же бешено колотилось в груди.

Я не могла допустить, чтобы с Милли что-нибудь произошло. Она слишком старая, слишком хрупкая, а ее колкий язычок только все испортит.

Это должна быть я. Она защитила меня, а я должна защитить ее. Меня захватило это непреодолимое желание ее уберечь. Я огляделась в скудно обставленной комнатке, пытаясь найти то, что могла бы использовать в качестве оружия, и отползла, чтобы поднять с пола ботинок.

Прижимаясь к стене и смотря на развевающуюся в дверном проеме занавеску, я чувствовала, как меня охватывает решимость. Не позволю причинить боль Милли. Не позволю причинить боль мне.