В большом зеркале возле вешалки можно было рассмотреть себя всю. Я и рассмотрела. Волосы совсем короткие… после буйных кудрей Маритт я чувствовала себя почти голой, да и полная эпиляция тому способствовала. Как-то привыкла уже к кудряшкам внизу. Грудь? Она, конечно, наблюдалась, но как-то невнятно. Красивая прежде форма – две небольшие округлые чаши, сейчас представляла собой… мисочки? Если не блюдечки. Но не это расстроило больше всего – ужасно смотрелись ребра. Хоть играй на них, как на гармошке. А так… чуть впалые щеки, четкая челюстная линия… там она была мягкой - Рауль называл её нежной. Мы похожи, очень сильно похожи с Маритт. Разница в мелочах - у меня не такие пухлые губы, сильнее прижаты к голове и меньшего размера уши, что-то еще… мелочи.

А вот что кожа сухая – плохо… закончила я осмотр всё-таки на миноре.

Во время купания собиралась с мыслями. Я и правда хотела всё рассказать Георгию. Мне просто не выжить, запирая внутри себя целую жизнь. Дойдет до того… я с ума сойду, соображая – было или не было? И когда-нибудь могу решить, что не было. Потому что так мне будет легче.

А он выслушает меня, обязательно. Эта его платоническая любовь предполагает хорошее, доброе и даже бережное отношение, он его уже показал. Не высмеет, во всяком случае, скорее пожалеет. И скорую не вызовет по той же причине. А потом я уеду. Или уйду – по обстоятельствам. Даже если он решит, что я слегка или сильно не в себе, напрягаться в моём присутствии ему не придется.

И я рассказала.

С момента пробуждения в той страшной провонявшей постели и до падения с лошади. Не обошлось без слез, не обошлось и без хвастовства – я в подробностях доложила о проведенных мною операциях, их ходе буквально в полевых условиях и последствиях. Он узнал о Дешаме и «недоразумении», как его назвал полковник. О веселом свадебном гулянии на берегу ночной Лу и пасспье – галантном, немного манерном танце со шляпой. О домашних родах и рождении Франсуа, о бале во дворце в Безансоне и крайне толерантном отношении в той Франции к сифилитикам… О цитадели Вобана и Ло. О главной там мужской забаве - фехтовании, шпагах с драгоценными и рабочими эфесами и фарфоровой гончей Франш-Конте… О мучительной смерти Рауля и моей гибели…

Единственное, что не открыла - тайну и беду своего мужа.

Вспоминая мою Францию, я понимала, что успела не просто врасти в ту реальность и принять её, но и полюбить. Любила и сейчас, несмотря на откровенные несуразности, неудобства и даже некоторые несправедливости. До сих пор я оставалась больше француженкой, чем русской. Смердящий смогом мир за окном пугал, пугала скорость техники и общения… Нет, я полностью вспомню всё это и привыкну – понятно. Но, наверное, никогда не перестану ностальгировать по тому моему миру.