Владик плакал. Сильно. Громко. Но ветка его не зацепила, это точно. Жорик подо мной тоже живо трепыхался, значит, его прикрыть удалось. Вика и Виталик на передних сидениях получили легкие ушибы. Зять, по-моему, даже руль не выпустил из рук, у сестры наливалась кровью ссадина на лбу… Возможно, сотрясение мозга… Но жива… Ее крик был весьма показательным…

А я… Что я… Жизнь никчемная, но хоть ребенка спасла… Только хлопот теперь у семьи прибавится…

Медленно открываю тяжелые веки. Взгляд скользит по сероватому беленому потолку, скрытым сумраком углам… Где я?

Осторожно поворачиваю голову и утыкаюсь взглядом в искусно вышитый гобелен на стене, свечу на тумбе, таз с водой и плавающую в нем тряпку.

При виде воды горло сжимается в спазме. Облизываю пересохшие потрескавшиеся губы… Как же хочется пить… Но рядом нет никого, кто бы мог мне подать хоть стакан воды. А ведь от вида вокруг во рту пересыхает еще больше. И если я раньше полагала, что нахожусь в больнице, то теперь понимаю — это помещение совсем не напоминает палату. Скорее старый деревенский дом… или сарай… но уж никак не лечебное заведение или современную квартиру.

Осторожно пытаюсь подняться на локтях, чтобы осмотреться более тщательно, но слабость накатывает снова. Тело покрывается липким потом. К горлу подкатывает тошнота. Дрожащие локти разъезжаются, и я падаю обратно на колючую подушку. Интересно чем она набита. Перьями? Соломой? Очень уж красноречиво впиваются в шею и затылок острые кончики внутреннего наполнения. Одеяло, укрывающее меня, тоже непривычно колючее. Шерстяное и тонкое. По телу пробегает озноб. Температура или в комнате холодно? Зато теперь хоть понятно, что двигаться я все же могу.

Вожусь под одеялом, стараясь поплотнее укрыться, и понимаю, что что-то не то… Совсем те то… Руки схватившие краешек шерстяного куска материи, несмотря на слабость, крепко держат его. Обе. Обе руки держат одеяло! Две совершенно одинаковые руки с одинаковыми ровненькими пальцами, нежной упругой кожей, которую видно даже в сумерках, с короткими, но ухоженными ногтями и длинными тонкими пальцами, на которых нет ни одного мозоля. Даже от вязального крючка.

Не верю глазам. Просто не верю. Не могу.

Левая рука тут же тянется ощупать правую. Подушечки пальцев скользят по гладкой ровной коже. Такой тонкой, нежной и… без сомнения молодой. Судорожно сбрасываю покрывало, не обращая внимания на холод, и всматриваюсь в худенькие стройные, даже тощие, ножки, торчащие из-под подола сероватой сорочки. Ножки, покрытые тонким подростковым пушком. Ножки, которые точно не могут принадлежать сорокалетней женщине. Ножки с узкими ступнями, беленькими пальчиками и без следов гангрены.