— И?

Он качает головой.

— Я не хотел, чтобы наш последний разговор прошёл сгоряча. Я не смог бы жить с самим собой.

Он не смотрит на меня, когда говорит это, и у меня такое чувство, что это не вся правда. Я хочу надавить на него, но я тоже не совсем была откровенна. Я сказала ему, что испытываю к нему какие-то чувства, но это такое недостойное выражение, которое может охватывать так много разных вещей: недолгую влюбленность, мимолетное влечение, признательность, которая, на самом деле, не меняет тебя ни на каком значительном уровне.

Но Генри изменил меня, заставил меня хотеть невозможного. Впервые с тех пор, как исчез папа, он заставил меня почувствовать себя в безопасности. Цельной. Живой. Но как ты кому-то это скажешь? С чего начать?

Я делаю глубокий вдох.

— Генри, мне нужно кое-что сказать…

— Генри? — тихо, с надеждой шепчет женский голос.

Генри поднимает глаза.

— Мама! Отец!

Он отталкивается от стены и бежит через комнату. Я провожаю его взглядом. Он обнимает маленькую, коренастую женщину с серебристыми волосами, убранными назад с лица, и большими янтарными глазами, а затем высокого, стройного мужчину с белоснежными волосами и носом, который очаровывал меня в детстве своей крючковатостью, как клюв ястреба.

Агустус и Селия.

Они цепляются друг за друга. Плечи Агустуса трясутся. Селия проводит руками по волосам Генри, что-то шепча ему на ухо.

Албан ударяет молотком по столу, и они расходятся, Селия всё ещё сжимает руку Генри.

— Похоже, у нас возникли небольшие проблемы, — говорит Албан. — Вы двое ничего об этом не знаете, не так ли?

ГЛАВА XLII

У меня скручивает живот, когда Агустус и Селия подробно рассказывают о том, как они подслушали разговор, в ходе которого выяснили, что Джо стоял за заговором с целью свержения совета. Они знали, что не могут предъявить такое утверждение совету без веских доказательств, иначе Джо смог бы с помощью своих сторонников отговориться от этого, поэтому они начали искать конкретные доказательства того, что они подслушали.