– Так вот. В том-то и проблема, Глашута. Я их на водопой-то пригнал вон там, за плесом, парой километров выше. А там брод, – он развел руками, – эти дурехи через брод на тот берег-то и ломанулись. Я было за ними – так остальное стадо следом подалось, еле из воды выгнал. Хотел я стадо сюда пригнать, чтоб присмотрел кто, а сам за окаянными этими сходить, а они возьми да к роще подайся. А я ж не могу к роще… Да еще и по мосту.
– До брода гнать? – Глаша с сомнением глянула на мост. Нет, по нему точно не пройдут. Самой бы не упасть, не то что коров переводить.
– А они на мост не полезут. – Дед Василий сокрушенно покачал головой. – Могли, так сами бы давно перешли. Знать, чуют неладное.
«Даже скотина на мост одна не идет, а меня посылаете…» – Глаша тяжело вздохнула и посмотрела на небо. Едва перевалило за полдень. Если Глеб и приехал, то сейчас ему точно не до того, чтобы коров к броду гнать. Да и совестно его дожидаться, он, может, тут же обратно и поедет вместе с реанимацией, если помощь понадобится, а она со своими коровами. Не дело это, он жизнь спасти пытается, второй день в дороге, ни к чему его попусту беспокоить.
– Может, Глеба Харитоныча дождемся? – Пастух теребил в руках хворостину да поглядывал то на мост, то на Глашу. – Доски-то, поди, скользкие.
– Скользкие. – Глаша еще раз посмотрела на небо в надежде, что дождя не ожидается, и шагнула к мосту. – Да только у Глеба и без коров забот хватает.
Глава 13
Глава 13
Берег был усыпан мелкими хрусткими ракушками, Глаша шла осторожно и старалась не наступать на них, но под ногой то и дело хрумкал тоненький панцирь. Невольно вспоминался сон про мертвецов в реке, и Глаше казалось, что она идет не по ракушкам, а по человеческим костям. Глаша брезгливо вздрагивала и обливалась холодным потом, но упорно шла вперед, ругая себя за излишнюю впечатлительность. Ступать мимо становилось все труднее, хруст сопровождал каждое движение, невесть откуда взявшийся ветер застонал в проводах, и Глаша не выдержала. Она остановилась, глубоко вдохнула и повернулась в сторону деревни. Глеб говорил, что к деревне идти проще для человека: чует родные безопасные стены, и легче на душе становится. Так, может, если повернуться лицом к деревне и немного так постоять, тоже легче станет?
Но Глаше легче не стало: перед ней, уперев в землю покосившиеся стены и подслеповато щурясь наполовину забитыми окнами, стояла ведьмина мазанка. Ветер трепал обгорелую яблоню, хлопал повисшей на одной петле ставней и скрипел калиткой, точно приглашая во двор. Глаша отшатнулась, снова ощущая под ногой хрусткие панцири, развернулась и бегом кинулась прочь. Казалось, ветер доносил до нее сиплый, точно иссохший, голос ведьмы, но остановиться и прислушаться было страшно.
Опомнилась Глаша уже на мосту, вздрогнула, с опаской приглядываясь к темным волнам. Мертвецов, разумеется, не было, и Глаша, снова отругав себя за то, что вздрагивает из-за каждого шороха, направилась к дожидающимся ее коровам. Те безмолвно столпились возле моста и на каждый ее шаг кивали головами. Когда ноги Глаши коснулись земли, с места сдвинулась Зорька. Она подошла вплотную, положила, как вчера, голову на плечо девушке и с облегчением фыркнула.
– Вы зачем сюда пришли? – Глаша трепала Зорьку и разглядывала рощу.
Она еще не видела ее днем с этой стороны и с трудом узнавала место их с Глебом ночной прогулки. За рябыми березами сквозили крыши колхоза, ветер, который испугал ее возле ведьминой мазанки, здесь притих и нежно играл голубой лентой, повязанной на третьей от моста березке. Коровы немного постояли и снова склонили морды к траве.
– Нет уж, нет уж! – Глаша решительно хлопнула Зорьку по гладкому боку. – А ну-ка марш к броду, нечего здесь траву щипать!
Коровы недовольно замычали и медленно потянулись вдоль берега. Глаша потрепала подошедшую Бурку и усмехнулась:
– И чего вы сюда пришли? Будто трава здесь вкуснее.
Бурка посмотрела на нее и кивнула, следом за ней закивали остальные, и Глаша вздрогнула. Знала она, что привычные команды животные могут понимать и выполнять, но чтобы на вопросы кивать… А коровы тем временем кивать перестали и снова вернулись к траве, да так жадно, точно желали на всю жизнь насытиться.
– Вы опять за свое?! – Глаша сбросила оцепенение и сердито толкнула Бурку. – Хватит есть, идите уже. Пастух ваш вон как беспокоится.
«Вот сам бы и пришел», – почудилось Глаше, когда Бурка недовольно тряхнула головой и все-таки пошла дальше.
Страшно стало Глаше, что ответ коровы чудится, но виду не подала, а лишь снова заговорила:
– Боится он через мост ходить да к роще приближаться. И вы раньше тоже, говорят, не паслись здесь. Так чего ж сейчас пришли?
«Так роща теперь твоя, чего ж бояться?» – фыркнула Зорька, и Глаше поплохело.
Она прислонилась спиной к дереву и прикрыла глаза руками. В темноте по ладоням тонкими нитями тянулся растительный узор.
«Чего ты? – Влажная морда ткнулась ей в живот, обдала теплым фырканьем и принялась тереться о локоть. – Сама же спросила».
Глаша отняла руки от лица и увидела перед собой морду Зорьки. Корова большими умными глазами смотрела на нее и кивала в сторону брода.
– Устала просто, – вздохнула Глаша тяжело, выпрямилась и пошла вдоль берега, приглядывая, чтобы коровы не разбредались. Больше заговаривать с ними она не решалась, но на руки свои взгляд то и дело бросала. Узоры на запястьях опять выступили и теперь светились, точно фосфорные; по ладоням, обвивая линию жизни, тянулся тоненький, едва различимый вьюнок. Чем дальше уходила она от рощи, тем бледнее казались узоры. Возле брода они вовсе пропали, и, подстегивая коров, Глаша уже сама сомневалась, были рисунки или только почудились от усталости да от сказок местных. Немного расслабившись, она похлопала Зорьку по боку:
– Не ходите туда больше, дядька Василий переживает.
«Дождемся, пока мост откроешь», – ответила корова и шагнула в воду. Вслед за ней, мотая головами и недовольно фыркая, потянулись остальные, а Глаша опустилась на берег и схватилась за голову. Коровьи копыта вспарывали воду, нарушая ее мерное течение, и река с негодованием обдавала их брызгами и подсовывала под ноги скользкие камни. Коровы испуганно мычали и оглядывались на Глашу, но та голову опустила и не замечала уже ничего. Весь день сплелся в тугой жгут странных совпадений и надуманных страхов, и Глаше начинало казаться, что жгут этот вот-вот обовьется вокруг ее шеи и затянется.
– Глашута, спасибо тебе, милая. – Дядька Василий погладил ее по голове. Дождавшись коров и увидев, что Глаша сама перебраться уже не может, он перешел за ней. – Совсем умаялась?
Глаша грустно кивнула.
– Перенести тебя на закорках? – усмехнулся дед. – Ты, кажись, нетяжелая, сдюжу.
Глаша с благодарностью посмотрела на старика, но покачала головой:
– Я по мосту вернусь, здесь река больно сердитая.
Пастух заволновался:
– Да как же ты одна по мосту-то такая уставшая пойдешь? Да и далёко возвращаться. Не хочешь, чтоб я нес, так посиди чуток, я за кем сбегаю. Глеб Харитоныч уж, верно, приехал.
Глаша поднялась. Ей вдруг до боли захотелось в рощу, так и потянуло ее туда, точно корову за веревку.
– Мне еще в рощу надо. Там отдохну да перейду потихоньку.
Дед Василий еще что-то бормотал, но Глаша не стала слушать, она развернулась и почти бегом бросилась в сторону моста.
Роща была неспокойна. Ветер, до этого тихий и кроткий, яростно трепал березы, точно веники из них наломать силился. Река хмурилась рябью и сердито бросалась на опоры моста. Глаша прильнула к повязанному лентой дереву и закрыла глаза. Тонкий сарафан плохо защищал от холодного, забирающегося под куртку ветра, босоножки, которые она впопыхах и не подумала сменить на кроссовки, пропитались водой и грязью и, точно мрамор, морозили ступни. Давно у нее не было такого утомительного дня, даже здесь, в деревне. Хотелось обернуться кольцом вокруг деревца и уснуть, и только холод да ветер удерживали на ногах.
Глаша прижалась к дереву щекой и крепко обняла его. Сквозь шум ветра она слышала слабый шепот, только слов никак разобрать не могла. Глаша заткнула второе ухо и стала вслушиваться. До нее долетали обрывки слов и протяжные стоны, и чем сильнее она прижималась к стволу, тем больше казалось Глаше, что это шепчет и стонет дерево. Шершавая кора больно впивалась в щеку, но Глаша продолжала слушать. Ей вдруг показалось неимоверно важным услышать, понять, о чем шепчет дерево. Ветер сердито дернул ее за косу, заставляя открыть глаза. Голубая лента, которую вчера она повязала, испуганно цеплялась за обломанный сучок, силясь удержаться. Новый порыв ветра подхватил ее и понес к реке, оставляя на дереве жалкую ниточку. Роща зашумела еще беспокойнее, а Глаша вдруг рассердилась. Оттолкнувшись от дерева, она бросилась ловить ленточку, не видя ничего вокруг себя, и остановилась только тогда, когда услышала скрип калитки.
Она стояла перед обгорелой яблоней возле ведьминой мазанки, запыхавшаяся после бега и окончательно выбившаяся из сил. Лента дрожала на верхушке дерева, яблоня стегала обгоревшими культями веток, путая ленту и норовя дотянуться до незваной гостьи. Глаша попятилась, все еще пытаясь отдышаться и не понимая, с чего вдруг она так бросилась за этой лентой. Можно было привязать другую – какая дереву разница? Но ее точно подстегнула неведомая сила, заставляя сломя голову бежать через скользкий мост да врываться на чужой двор. И теперь она озиралась в поисках палки, которой можно было бы снять ленту.