– Горлица пролетала да в гнездо соколье попала…
Глаша повернула голову и увидела в дверях сухую старуху. Та смотрела на нее выцветшими глазами и шелестела беззубым ртом.
– Здравствуйте, Ефросинья Ильинична, – улыбнулась Глаша, а сердечко так и выскакивало из груди, так и гнало ее прочь. – Простите, что потревожила. Ветер ленту унес да на яблоню вашу закинул.
Старуха растянула сморщенные губы в улыбке:
– Соколиха старая умирать собиралась, да горлица молодая рядом оказалась.
У Глаши мороз по коже пошел от ее слов, а перед глазами все поплыло. Вспомнила сон недавний, испугалась пуще прежнего, силится бежать, да ноги не слушаются, едва не подгибаются. А старая ведьма смотрит, не моргнет, да все шепчет что-то.
– Последняя охота слаще вешнего меда. – Старуха шагнула вперед и, точно во сне, подняла костлявую руку.
Глаша вскрикнула и снова попыталась бежать, но запуталась в корнях яблони, а крик заглушил ветер. Старуха же быстро зашептала, шевеля пальцами:
Встану не молясь, выйду не крестясь, Из дверей в двери, из ворот в ворота, Через мост да реку пройду без креста.И Глаша точно криком собственным подавилась. Стоит, ни вздохнуть, ни с места сдвинуться не может. А старуха к ней новый шаг сделала да еще быстрее зашептала:
Через мост да реку – в рощу прямиком, По траве зеленой пройду босиком. Как в той роще старой соколиха сидела, Соколиха сидела да на смерть свою глядела. На смерть свою глядела, приговаривала: «Ох ты, смерть моя, смертушка, Ты почто-то пришла ко мне? Уходи да за семь холмов, Уплывай да за семь морей. Дай мне в небе вольном налетатися, Дай в воде ключевой накупатися».Из-под яблони выполз холодный вязкий туман и будто веревками охватил Глаше ступни да вверх по ногам потянулся. Сердечко затрепетало в груди, рванулось вверх, закололо, заныло, в самые уши застучало, словно дозваться до Глаши пыталось. Да только шепот ведьмин все заглушал:
Как в ту рощу темную горлица прилетала, Горлица прилетала, песню запевала. Услыхала соколиха старая Песню горлицы да молодушки, Зашептала соколиха старая Таковы слова своей смертушке: «Ой ты, смерть моя, смертушка-кручинушка, Не бери ты себе меня, старую, А возьми ты взамен горлицу-молодушку. Не летать ей в роще утренней, Не певать ей песни звонкие. Ты схвати ее за тонкую шею, Остуди ее ретивóе сердце. Как падет, точно камень, горлица, Встрепенется соколиха старая Да поднимется в небо синее, Будет ветру снова подругой, Ветру буйному да подругою, Темной роще да хозяйкою».Потемнело в глазах у Глаши, подкосились ноги, упала она на корни жесткие, вздохнуть силится, а сердечко бедное надрывается, выстукивает. И ярко-ярко вдруг вспомнилась Глаше сказка про горлицу и соколиху, что рассказывала им с Аксютой когда-то бабка Агафья. Не хотелось горлице умирать, не дала она соколихе подняться с ветки, прошептала слова волшебные и спаслась от смерти лютой. Кое-кое-как вдохнула Глаша, уперлась в землю руками да зашептала губами онемевшими:
С горлицы на соколиху Перейди все лихо!Зашипел туман, заклубился, за руки да за ноги хватая, да только не стало в нем уже прежней силы.
Поднялась Глаша на ноги и бросилась прочь с ведьмина двора. Насилу до дядькиного дома дотащилась, на кровать повалилась. Озноб ее так и бьет, а в ушах голос ведьмин все шепчет что-то недоброе. Закрылась Глаша одеялом с головой, бормочет слова сказочные, сама уже не знает зачем. А озноб все сильнее, уж и вовсе не понимает Глаша, где она да что с ней. Чудится ей, что не убежала она, а так и сидит под горелой яблоней да от ведьмы старой взгляд отвести не может, а та все бормочет про горлицу и соколиху, и по словам ее выходит, что горлице умирать приходится.
Заглянула Аксюта вечером к сестре ужинать позвать, а та не откликается и глаз не открывает, только дышит тяжело да постель царапает. Кинулась Аксюта будить Глашу, за руку тронула, а та точно печка горячая. Испугалась Аксюта, бросилась за теткой Варварой, но и вдвоем не смогли Глаши добудиться. Собрались было за Глебом бежать, а тот как почуял – стучит в двери. Вошел прямиком в Глашину комнату. Кинулся тоже, зовет ее, по руке гладит – не просыпается бедная. Потребовал Глеб воды и полотенец, разложил на столе лекарства и травы, принялся Глашу водой умывать да шептать что-то. Шевельнулась та, застонала жалостливо, точно сказать что-то хочет, но слов не разобрать вовсе.
А Глаше все ведьма чудится. Смеется беззубым ртом, руки к ней протягивает, шепчет слова недобрые…
– Что ж за напасть приключилась с тобой, милая моя? – Глеб лоб ее полотенцем обтер, губы водой смочил да принялся травы в руках растирать. – Никак ведьма старая добралась до тебя?
Увлажнились губы, зашептали понятнее, прислушался Глеб, нахмурился, про горлицу и соколиху услышав.
– Вот что задумала старуха проклятая! Свой век дожила, теперь чужой к рукам прибрать собирается!
Схватил он Глашу за руку, наклонился к самому уху:
– Держись за меня крепко, Глашенька. Держись да ничего не бойся, не отдам я тебя ведьме старой, не отпущу никуда, сердце ты мое! Все ты правильно сделала, нужные слова вспомнила. Только скажи, что ведьма у тебя отняла? Скажи, Глашенька, какую вещь твою силой или обманом в руки взяла?
Заплакала Глаша без слез, заметалась по кровати, вцепилась в руку Глеба, дрожит вся, извивается. Ведьма старая ленту с дерева сорвала да подожгла, и боль такая по всему телу пошла, точно не ленточка горит, а сама она в этом пламени сгорает заживо.
– Ленточка! Ленточка горит! – закричала Глаша, впиваясь ногтями в руку Глеба. – Потуши ленточ-ку мою!
Вскочил Глеб, распахнул окно, схватил пучок трав, прошептал что-то над ними, разорвал на мелкие куски да по ветру пустил. Подхватил ветер травы, закрутил, затрепал и унес прочь. Перестала Глаша кричать, только дышит тяжело да все про ленточку губами сухими шепчет. А Глеб руку за окно вытянул и снова зашептал, потом схватил что-то и над Глашей склонился.
– Вот она, ленточка твоя, Глашенька. Не успела ведьма сжечь ее, лишь кончик подпалила. – Повязал он лентой тонкое Глашино запястье прямо поверх узоров. – Не страшна тебе больше ведьма старая, не бойся. Отдыхай теперь, силы восстанавливай. Отвели мы беду страшную.
Улыбнулась Глаша, глаз не открывая, прижала руку с ленточкой к груди, на бочок повернулась и уснула спокойно.
Глава 14
Глава 14
– Проснулась? – Аксюта неуверенно заглянула в комнату, но, увидев сестру сидящей на постели, забежала внутрь и притворила дверь. – Я уж думала, не увидимся до отъезда.
Глаша попыталась встать, но Аксюта быстро усадила ее обратно:
– Да ты что?! Куда вскакиваешь?! Тебе сидеть-то, не знаю, можно ли, а ты вставать собралась.
Попытка подняться на ноги отняла все силы, и Глаша устало опустилась на подушку.
– Совсем сил нет? – Аксюта присела на кровать рядом с сестрой и погладила ее по руке. – Бедненькая моя! Ну хоть жар прошел. Глеб всю ночь у твоей кровати сидел, следил, чтоб температура не поднималась. И сегодня уже заходил, а ты все спала.
Глаша словно сквозь вату разбирала слова сестры и не сразу смогла сообразить, что они значат.
– Куда ты едешь?
– В колхоз отправляют. – Аксютка покосилась на дверь, потом наклонилась к сестре и зашептала громко: – А я не хочу! Как я тебя такую одну оставлю?
– А что случилось со мной? – Глаша с трудом выпростала руку из-под одеяла, которым укутывала ее Аксюта, и открыла глаза. По запястьям вились растительные узоры, а поверх них на левой руке была завязана голубая лента с обгорелым краем. – Откуда лента?
– Ой, Глаша! – Аксюта всхлипнула и обхватила плечи сестры ручонками. – У тебя жар такой был вчера вечером, хоть блины на тебе пеки. И не просыпалась никак, мы уж столько тебя будили: и я, и тетя Варя, и Глеб. Ты только плакала и про ленточку эту твердила, даже кричала, что горит она. Наверное, совсем высокая температура поднялась. А как Глеб ленту нашел да на руку тебе повязал, ты сразу успокоилась, и жар спадать начал. – Она подняла голову и круглыми глазенками уставилась на сестру. – Прям колдовство какое-то!
Глаша глубоко вздохнула, сгоняя накатывающую тошноту.
– Ой! Прижала тебя сильно? – Аксютка встрепенулась и поднялась с кровати. – Что-то ты бледная совсем стала. Водички дать?
Глаша кое-как поднялась на локтях. Родниковая вода освежила, окончательно смывая дурноту, но на смену ей навалилась такая сонливость, что Глаше все труднее становилось слушать сестру. А Аксюта одеялом снова ее укрыла, погладила по голове и на стул рядом села.
– Глаш, тебе там столько украшений понадарили вчера. Ты же их все равно пока надевать не будешь. Дай поносить? А послезавтра тебя Глеб в колхоз привезет, я отдам.
Мысли путались, и Глаша совсем уж не понимала, чего хочет от нее сестра. Она вяло кивнула, пробурчала что-то невнятное и провалилась в сон.
Когда она проснулась снова, Аксюты рядом не было, а за темным окном стрекотали сверчки. Чья-то мягкая, неразличимая в темноте рука коснулась ее лба, и Глаша вздрогнула.
– Тише, Глашенька, не бойся, это я.
Глаша повернула голову и кое-как разглядела в темноте знакомый силуэт.
– Глеб?
– Я, Глашенька, я. – В голосе его слышалась улыбка. – Давай отвар выпьешь – и дальше спать, ночь еще.
Глаша уже увереннее, чем днем, приподнялась на локтях, послушно выпила остывший травяной чай и легла обратно. Но сон не шел. Глаша прислушивалась к ночным звукам, разглядывала освещенные одной луной очертания предметов и вспоминала все, что произошло. Сперва она коров пошла с того берега выгонять, потом вернулась зачем-то к роще, увидела, как ветер сорвал ее ленточку с дерева, и, точно оголтелая, бросилась за ней. А ветер ленточку на яблоню к Ефросинье Ильиничне забросил, и Глаша без спросу ворвалась к ней на двор. Та, естественно, рассердилась и начала ее ругать. Так?