Фимка замолчал, ухо под пальцы подставил и жмурится на солнце.

Глаша кота почесала, погладила, но не терпелось ей узнать, что у Кондрата стряслось.

– Так отчего ж ты сразу мне все не сказал? Я уж час над букетом этим страдаю, сердце мучаю.

– Ну и глупая, – меланхолично отозвался кот, приоткрывая один глаз. – Не велено мне рассказывать ничего. Только передать, что не по своей воле Хожий с крыльца твоего спустился, а долг его позвал.

– Ну Фимочка, милый, расскажи. – Глаша коту шейку чешет, по спинке гладит, упрашивает. – Я Глебу не скажу, что от тебя узнала. Со мной же теперь все звери да птицы говорят, мало ли кто на хвосте принес.

– Не могу, не умасливай. – Кот растянулся у нее на коленях, бок мягкий подставил, лапы свесил. – Вот тут еще сбоку почеши.

– Ах, ты так! – Глаша схватила его за шкирку, подскочила к окну да вытянула кота над клумбой с розами. – А ну рассказывай, не то прямо на розы брошу! Да быстрее, сил у меня немного, а ты больно тяжелый!

Повис Фимка над клумбою, зажмурился со страху, захныкал. Знает негодник, коли розы попортит, тетка Варвара с него три шкуры спустит, никакой Хожий не поможет.

– Не губи, Глаша! Расскажу что знаю! – взмолился Фимка.

Глаша кота на подоконник перенесла да все за шкирку держит, не ослабляет.

– Рассказывай! Ты ведь, пройдоха, не меня утешать пошел, а вслед за Глебом тайком направился.

– Направился, – захныкал кот. – До двери Оксанкиной за ним крался незамеченный и там уж почти в дом пробрался, да не пустил меня Хожий на порог, к тебе погнал.

– Неужто и не рассказал ничего? – ухмыльнулась Глаша, а сама на кота хитро так посматривает да к окну его тихонько тащит. – Не поверю, что от тебя утаилось что-то!

– Ай-ай-ай, смилуйся, знахарка! Невинного губишь! – запричитал Фимка, но Глаша все тащила его к окну, медленно, но не останавливаясь. Сдался кот, повис в руке, глаза закрыл. – Коли не вымолишь меня потом у Хожего, на твоей совести смерть моя будет, век буду тебе ночами являться да орать под окном! Не пустил он меня в дом, крестом клянусь, мог бы – перекрестился. Не пустил, но сказал, что загубила Оксанка ребенка своего, совсем загубила, не выходить.

Глаша кота на пол швырнула, а сама на стул у окна бухнулась.

– Так не уехала она в город в больницу?

– Знамо дело, не уехала, раз здесь беды натворила! – Фимка ловко приземлился, встряхнулся и мимо Глаши в окно выскочил.

А та глаза руками закрыла, голову на подоконник опустила и заплакала. Жалко ей ребеночка, и так тяжко ему было, недоношенному, а теперь, если не врет Фимка, так и вовсе загубила его мать дурная. Вспомнился Глаше сон, что она до болезни видела, заныло сердечко, забилось беспокойно.

«Может, мне бежать на помощь?» – встрепенулась Глаша, вскочила, за окно выглянула, примеряясь, как бы вылезти. Да только если уж Глеб помочь не смог, чем она-то, ведьма недоученная, поможет? Да и не подпустит ее Оксанка к ребенку, разве что Кондрат ее удержит.

В окно впорхнула маленькая серая птичка, закружила по комнате:

Тронула Глашу крылом за волосы и улетела прочь.

Глаша в окно чуть не по пояс высунулась, прислушивается, разглядеть пытается, да окно ее во двор, не к воротам выходит – не увидишь ничего. Ветер донес со стороны дороги запах свежей пыли и крепкие шаги. Глаша юркнула в глубь комнаты и достала небольшое зеркальце. Не до конца расчесанные волосы, точно клубы дыма, обрамляли бледное, осунувшееся после болезни лицо. Это ее такой красавицей Глеб видел? Немудрено, что нынче он только букет на окошко положил и прочь кинулся. Ну как есть Баба-яга! Глаша сердито бросила зеркало на постель и принялась руками раздирать спутавшуюся косу.

– Прочь поди! – кричала с улицы тетка Варвара. – Как у реки одну бросать – так ведьма проклятая, сгинь пропадом! А как беда в дом пришла, так знахарка, спаси-помоги! Не поможет тебе Глаша!

Второй голос, глухой да басистый, точно ветер в трубе, что-то пробубнил в ответ, но слов Глаша не разобрала.

– Да что ж заладил ты! Говорят тебе, не принимает знахарка!

Глаша на носочках подошла к окну, надеясь расслышать ответ Кондрата, но ветер снова донес лишь невнятное бормотание, хотя и более напористое.

– Да неможется ей, Кондрат, – тихо, точно извиняясь, произнесла Варвара. – Едва богу душу не отдала, третий день с постели не встает. Ей бы самой кто помог да сил прибавил, не то что дитя чужое выхаживать. Ты лучше к Глебу иди.

Глаша чуть в окно не вывалилась от негодования. Врет тетка и не стесняется, вон она как сегодня вскочила резво! Если б Варвара не перехватила, и во двор бы выбежала! Ну да ничего, сейчас она с Кондратом занята, не перехватит!

Бросилась Глаша к двери – заперто. Вернулась к окну – да чуть ставнями руки не прибило.

– И думать забудь! Не то окно заколочу! – прикрикнула тетка Варвара, закрывая ставни. – Еле спровадила окаянного!

– Зачем вы обманули его? – Глаша в раздражении толкнула ставню, но тетка держала крепко. – Он же за помощью пришел, а вы его прогнали. Нельзя так!

– А ты почем знаешь, зачем он приходил? – Варвара чуть приоткрыла окно и впилась в Глашу сердитым взглядом. – Слышала?

– Вас трудно не услышать было. – Глаша отошла от окна и обессиленно опустилась на кровать. – Нельзя людям в беде отказывать, если помочь можешь. Зачем вы Кондрата обманули да прогнали?

Варвара покачала головой и медленно открыла окно.

– Надеюсь, хватит тебе ума в окно впредь не лезть. А Кондрату ты все равно ничем не поможешь. Загубила Оксана совсем ребенка. Глеб сказал, нельзя помочь. А уж коли Хожий вернуть его не может, тебе и подавно не справиться. Сама вон едва сидишь. Спи лучше. Скоро Глеб вернется, с ним и будешь препираться, коли блажь такая.

Тетка погрозила Глаше пальцем, покачала головой да ушла в дом. А Глаша на подушку упала и заплакала горько. Что ж такого наделала Оксанка, что погубила дитя свое? И почему, дурная, в город в больницу не поехала? Вспомнился ей сон недавний о том, как ребеночка этого из огня достать пыталась, да не могла, и еще пуще слезы потекли. Так и уснула, плакать не прекращая.

Когда проснулась Глаша, за окном было темно, лежала она в постели, укрытая одеялом, а на лавке у стены спал Глеб. В куртке и ботинках, подложив под голову сумку и обессиленно свесив руки. И ждала Глаша его прихода, пожурить за букет хотелось да расспросить обо всем, что случилось, только такой измученный лежал он на лавке, что и шевельнуться она боялась, чтобы не разбудить его. Луна скользнула по лбу Глеба и ткнулась в глаз, заставляя его поморщиться. Глаша замахала рукой на лунный луч, стараясь выгнать. Тот замер на мгновение, потом скользнул к ее руке, пробежался по запястью, разжигая узоры, и растаял. Глеб шевельнулся, ноги подтянул да руками плечи обхватил.

«Замерз совсем!» – Глаша тихонечко выбралась из-под одеяла и притворила окно, потом схватила свою подушку и стеганое покрывало и подкралась к Глебу.

– Что такое, Глашут? Болит что-то? Водички дать? – встрепенулся тот, глаза разлепить пытается.

– Хорошо все, Глеб. – Глаша вздрогнула и в нерешительности застыла посреди комнаты, не зная, как подушку ему подсунуть.

– Ты зачем же встала среди ночи? Спи, Глашенька, петухи еще не пропели. – Глеб потянулся, снова собираясь улечься.

– Ты сумку обронил, вот я и встала поднять, – прошептала Глаша, а сама приметила, когда Глеб голову поднимет, да вместо сумки подушку ему сунула. – Подняла уже, на стол положу. Спи.

Глеб улыбнулся, прильнул щекой к мягкой подушке и вздохнул сладко:

– До чего ж хорошо с тобой рядом, Глаша! Не думал не гадал, что среди людей любовь свою повстречаю.

Улыбнулась Глаша, покрывалом Глеба накрыла и на кровать вернулась, а у самой руки дрожат да ноги подгибаются. И радостно от слов его так, что сердечко замирает, и страшно.

«Не думал не гадал, что среди людей любовь свою повстречаю».

Шутит Глеб? Где ж еще человеку любовь искать, как не среди людей?

Приподняла Глаша голову, смотрит на Глеба, приглядывается. Спит он, улыбку из губ не выпускает, а по телу узоры чудные то здесь, то там пробегут да погаснут, точно всполохи.

Неужто правда Хожий он? И сказка эта вовсе не сказка? Да какая уж тут сказка, если сама она – ведьма. Вон и с животными разговаривает. А может, чудится ей все это, помутился разум от болезни, вот и мерещится бог весть что?

Схватила Глаша одеяло, нырнула под него с головой и принялась руки свои разглядывать, да не видно ничего. Минуту вглядывается, две, глаза к темноте попривыкли, стали очертания видны: руки как руки, тонкие да гибкие, точно веточки ивовые, и никаких узоров светящихся, царапины одни. Успокоилась Глаша, руки к груди прижала, лежит баюкает. Показалось все в горячке, а может, и приснилось вовсе. Баюкала-баюкала да ленточку нащупала. А как нащупала, закружились в голове, точно листья осенние, воспоминания про ведьмину мазанку – и вспыхнули на руках узоры цветочные. Глаша рот рукой зажала, чтоб Глеба криком не разбудить, а сама на руку свою смотрит. Расцветают на ней зеленым светом цветы, расползаются по коже стебли тонкие, распускаются листья мелкие… И жутко Глаше так, что ладонь зубами до боли закусила и глаз оторвать не может: никогда красоты такой не видела – кажется, кто б забрать попытался, ни за что не отдала бы.