Вдруг четко всплыл в голове голос старухи:

Глаша зажала рот рукой, чтобы не закричать. Не ругала ее ведьма старая, а заклинание шептала, и от слов этих Глаша чуть на месте богу душу не отдала.

Она осторожно ущипнула себя за запястье. Пальцев коснулась атласная ткань. Поднесла Глаша руку к самому лицу, пригляделась и увидела ленточку, за которой бежала. И вдруг все-все вспомнила: и как сама слова странные шептала, и как тяжело ей было до дома Яхонтовых идти, и как не могла согреться под верблюжьим одеялом. Или не добралась она тогда до дома, а так и осталась там, у яблони? Ведь помнит она, ясно помнит, как ведьма ленточку поджигала и как больно ей самой от этого было. Может, ее Глеб там нашел да принес домой? Или все же добралась сама, а потом уж с температурой свалилась и ленточка горящая ей просто приснилась в жару? Кажется, так Аксютка рассказывала…

Глеб поднялся и зажег лампу, Глаша нетерпеливо повернула к себе запястье – край ленты был подпален.

– Раз не спишь, рассказывай. Вижу ведь, что вспомнила.

Глеб присел к ней на кровать, проверил температуру, медленно провел рукой по виску, погладил щеку, и Глаше, которая при виде ленты обгоревшей едва крик сдержала, вдруг стало спокойно и легко, а все случившееся сном показалось, о котором и вспоминать не хочется. Но Глеб просил так серьезно, точно это и в самом деле важно было, и Глаша, прижавшись щекой к его руке, рассказала все, что случилось с ней с самого утра. Когда она пропускала свой разговор с коровами или то, как прислушивалась к шепоту дерева, Глеб ее останавливал, спрашивал, не почудилось ли ей чего в это время, не слышала ли она что-то непривычное. И Глаша, краснея невесть отчего, признавалась, что было такое, и рассказывала уже подробнее, без утайки.

Но когда дошла она в своем рассказе до ведьминой мазанки, снова такая жуть на нее нахлынула, что и рта раскрыть не может. Заныло сердце, запрыгало в груди, точно зайчонок испуганный, захотелось нырнуть под одеяло с головой и не выглядывать вовсе. Только Глеб не дал, на колени к себе усадил, к груди прижал и велел рассказывать. И губы точно сами все ему поведали, а Глаша сидела да слушала, как сердце его все сильнее бьется. И снова спокойно стало: Глеб в обиду не даст, вот так к груди прижмет да от любой беды заслонит. Аксютка говорила, всю ночь он здесь просидел, и сейчас вот сидит, травами отпаивает, успокаивает. Знать, и правда любит, не покинет.

– Ты откуда слова-то эти знаешь? – спросил Глеб, когда Глаша рассказ закончила. – Я тебе их не говорил.

Глаша отстранилась и хитро посмотрела на него:

– Ну не все тебе меня учить, есть и другие учителя. Это из сказки слова, бабка Агафья когда-то рассказывала нам сказку про горлицу и соколиху. Я и сама не знаю, как они мне на ум пришли тогда.

Улыбнулся Глеб, поцеловал ее в волосы и в постель уложил.

– И хорошо, что пришли. А теперь спи и не бойся ничего. Ведьма старая уже никому навредить не сумеет.

На Глашу снова начал сон накатывать, но последние слова Глеба слишком сильно любопытство ее задели, и оно теперь кололо, точно крошка хлебная, не давая спокойно лежать.

– Почему не сумеет? Скажи, а то не усну!

Глеб отошел к окну и осторожно прикрыл его.

– Умерла она, Глаша. Вчера ночью.

А Глаша точно и сама знала это, не удивилась вовсе, даже как-то легче на душе стало. И от этого совестно сделалось, хотела корить себя за то, что смерти чужой радуется, да сон снова все мысли спутал.

Когда на третий раз пробудилась Глаша, в комнате никого не было. Никого из людей – но на подоконнике сидела сизая голубка и тихо ворковала. Сквозь занавески в комнату затекал солнечный свет, янтарный и пахнущий луговыми цветами, точно мед. И так радостно да весело стало от этого света, так бы и обняла сейчас каждую зверушку, каждый цветочек на лугу, каждое деревце в роще! Глаша глубоко вдохнула сладкий, напоенный солнцем воздух и улыбнулась голубке:

– Доброе утро, птичка-невеличка!

Голубка перестала ворковать и склонила голову:

– И тебе утра доброго, знахарка молодая! Я уж с самой зорьки здесь тебя поджидаю.

Глаша откинула одеяло и села в постели.

– Или совсем разум у меня помутился, или здесь и правда звери и птицы говорить умеют…

Голубка перелетела на стол поближе к Глаше:

– Ты на себя зря не наговаривай. Звери и птицы везде говорить умеют, да не каждый услышит.

Глаша поднялась и выглянула в окно, но там никого не было.

– А отчего же я теперь слышу, а раньше не слышала?

– Маленькой была – слышала, да за городским шумом разучилась. А сейчас сила в тебе просыпается и ко всему живому тянется, вот и стала слышать сызнова. – Голубка прошлась по столу, примостилась на самом краешке. – Но не за тем я к тебе явилась, знахарка-колдунья. На поклон к тебе меня прислали да велели передать таковы слова. Зверь да птица со знахарями всегда в мире живут, обид друг другу не чинят. Да со старой ведьмою Ефросиньей последние года беда пошла: не желала она ни с кем знаться, кроме ворон да коршунов, их одних у себя привечала, им одним в ночи колдовала, а нас прочь прогоняла да мор насылала. Много нам от нее горя сделалось, да теперь уж с нее спросу нет. Коли ты ее место заступаешь, желаем мы наперед договориться. Будет зверь да птица тебе всякую помощь оказывать, всякую просьбу твою исполнять, а и ты в ответ не откажи нам в милости: как будешь на посев да на жатву для людей обряды творить, не забудь и про нас, скажи и для нас слово доброе, чтобы звери да птицы вольные голода не знали. А коли придем к тебе больные али раненые, не гони нас прочь, помоги чем сможешь. Без нужды донимать тебя не станем.

Слушает Глаша голубку и диву дается. То ли спит она, то ли грезит, да только самой ей таких слов ни за что не выдумать. Ущипнула себя потихонечку – больно, след красный на руке остался, а голубка на краешке стола все сидит.

– Али обидели тебя слова мои, знахарка?

Нет, не спит и не грезит она, в самом деле птица человеческим голосом говорит. Говорит и ответа ждет. Да только у Глаши со страху в глазах потемнело, сидит, ни вздохнуть, ни охнуть не может, вот-вот упадет. Встрепенулась голубка, подлетела к ней да у самого лица крыльями замахала. Вскинула Глаша руки, заслонилась и вздохнула наконец. Вернулась голубка на стол, на Глашу глядит обеспокоенно:

– Никак напугала я тебя, знахарка? Ты уж прости меня, птицу глупую. Не хотела я тебя так тревожить. Не по своей воле прилетела, звери да птицы лесные глашатаем своим выбрали. Да не подумали, что сил у тебя после той ночи немного. Коли скажешь в другой день за ответом прилетать, не обижусь.

Отдышалась Глаша, воды глотнула да руку к птице протянула:

– Не привыкла я, чтобы звери да птицы со мной разговаривали. Чудно это больно, все здесь чудно.

Коснулась она осторожно перьев птичьих, рукой провела, перебирать стала. Птичка тепленькая да мягонькая, сердечко у нее часто-часто бьется, так и трепещет под перышками. Прильнула голубка головкой к руке ее, притихла, заворковала ласково, и снова радостно Глаше стало, тепло на душе.

– Не хочу я никому беды делать, всегда в мире я жила с природой, ежели и она не обижала. Коли и вправду придется какие обряды творить, вспомню и про вас, а будет нужда, прилетайте-приходите, чем сумею помогу.

– Благодарствую, знахарка. – Голубка взмахнула крыльями и перелетела на окно. – Передам твои слова всем зверям да птицам. Да одно меня печалит: сама себе не веришь, от силы своей закрываешься. Попроси, чего душа желает, принесу, коли есть оно здесь.

Глаша от голубки глаз отвести не может, все дивится. Насилу опомнилась и головой покачала:

– Да что ж гонять тебя зря буду за своими капризами? Ничего мне не нужно, лети по своим делам.

Не улетает голубка, сидит да смотрит на нее:

– Не за капризами, а за верой твоей полечу.

Любопытно Глаше: а как и вправду научилась она зверей да птиц понимать? Да только как проверить? Что попросить у птицы, чтобы в сказку поверить?

– Принеси мне земляники веточку, если поспела уже.

Встрепенулась голубка да в окно выпорхнула, а Глаша принялась руки свои разглядывать. Узоры растительные стали больше: уже не один тоненький стебелек вьюнка, а широкая плетеночка-косичка, то здесь, то там украшенная бутончиками и цветами. Чем больше Глаша смотрела на плетеночку, тем ярче светилась она мягким, теплым светом. И от света этого наполнялась душа веселым трепетом, так и хотелось бежать на луг, умыться росой, а потом затеряться в роще, обняться с белоствольными березками, заслушаться пением птиц.

Да только взгляд Глашин то и дело цеплялся за ленточку, на руке повязанную, за обгорелый ее краешек. И страшно становилось, так страшно, что бежать хотелось не на луг, не в рощу, а прочь из деревни – в город родной, в уютную квартиру, в комнатку маленькую, с сестрой одну на двоих, в самый дальний уголок за шкафом, где было у них с Аксюткой тайное местечко для самых-самых сокровенных разговоров. Но понимала Глаша, что ни Аксютке, ни отцу с матерью про ведьмино колдовство рассказать она не сможет и ленточку с обгорелым краем не покажет – никому не покажет и не расскажет, кроме Глеба. А он и без того уже знает все и ленточку сам у ведьмы отобрал да ей повязал. Вспоминала Глаша его глаза черные и узоры на руках крепких да нежных, и страх точно выцветал на ярком солнце, точно замыливался, стеклом мутным закрывался, снова тепло на душе становилось да радостно.