— Процент удачного зачатия при искусственном оплодотворении не так уж велик, чтобы полагаться на современную медицину, — сухо ответил Иннокентий Павлович. — Это своего рода рулетка, а я не люблю азартных игр. Что может быть глупее, чем ставить на кон свое будущее?

Нотариус понимающе кивнул.

— А мы с женой часто ходили в церковь. Молились, каялись в грехах, причащались. Ставили свечи перед иконой святых великомучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии. Но ничто не помогало. Мы уже почти отчаялись, когда однажды кто-то из моих клиентов рассказал мне о волхве по имени Ратмир.

Иннокентий Павлович сделал нетерпеливое движение, собираясь прервать монотонный рассказ старика, который утомлял его. Но следующая фраза остановила его и заставила прислушаться внимательнее.

— Этот волхв Ратмир творил просто чудеса. К нему обращались бесплодные женщины, уже потерявшие всякую надежду. Он проводил свой языческий обряд, и те зачинали.

— С божьей помощью? — язвительно спросил Иннокентий Павлович.

— По воле языческого бога Велеса, — тоном, отвергающим всякие сомнения, ответил старик. — Вы не слышали о таком?

— Это что-то из древнерусской мифологии? — пренебрежительно произнес Иннокентий Павлович. — Предания, былины, сказки…

— И я тоже так подумал вначале, — сказал Мстислав Иванович, осуждающе взглянув на него. — Но моя жена отнеслась к этому иначе. Она нашла этого волхва. Прошла через языческий обряд, искупалась в Зачатьевском озере. Вернулась домой. А ровно через девять месяцев в нашем доме появился младенец. Моя жена родила долгожданную дочку. — Он помолчал, а потом произнес: — Можете считать это простым совпадением, воля ваша. Но мне так не кажется.

— Вы говорите, Зачатьевское озеро? — задумчиво произнес Иннокентий Павлович. Он умел расслышать самое главное в любой, даже бессвязной речи. Считал это врожденным даром интуиции, которая и помогла ему пробиться в жизни и заработать состояние. Поэтому всегда прислушивался к своему внутреннему голосу. А сейчас тот утверждал, что в рассказе старика есть нечто, над чем стоит подумать на досуге. — Символическое название.

— Вообще-то я говорил о языческом обряде, — уточнил Мстислав Иванович, не понявший, что вызвало такой интерес у его собеседника. — А омовение в озере было всего лишь его частью. Возможно, приобщение к языческому культу. Что-то вроде крещения в воде в православной религии. Не знаю, я не думал над этим до ваших слов…

— А я могу встретиться с этим волхвом? — перебив старика, спросил Иннокентий Павлович. В его глазах уже не было скуки.

Но Мстислав Иванович не заметил метаморфозы, произошедшей с его собеседником. Он уже сильно устал от этого разговора и хотел поскорее его закончить, чтобы остаться в одиночестве и подремать в своем мягком кресле.

— Увы, — сокрушенно покачал он головой. — Год назад волхв Ратмир умер.

— Тогда зачем вы мне все это рассказали? — разочарованно и даже с обидой спросил Иннокентий Павлович. — Раздразнили, как собаку костью…

— Но у него есть наследник, — сказал старик почти виноватым тоном. Он только сейчас понял, какой промах совершил, предавшись воспоминаниям. — Волхв Ратмир завещал все своему внуку. Быть может, не только свое состояние, но и свое ремесло?

— Состояние? — пренебрежительно спросил Иннокентий Павлович. Он все еще не мог простить старику рухнувших надежд. — Пару бубнов да страшную маску, вырезанную из дерева, при помощи которых языческие жрецы пытаются внушить мистический ужас своим зрителям?

— Ошибаетесь, мой дорогой, — укоризненно покачал головой нотариус. — По самым скромным подсчетам движимое и недвижимое имущество, принадлежащее волхву Ратмиру, в миру носящего имя Святослав Вячеславович Полоцкий, включая банковские вклады, акции и прочее, оценивается приблизительно в пятьсот миллионов рублей. Я точно знаю, потому что был знаком с его завещанием.

Иннокентий Павлович едва не присвистнул от изумления, но сдержался.

— Чудны дела твои, господи, — сказал он. — Вот это я понимаю — бизнес на деторождении!

— А что вы хотите? — сказал старик. — Я и сам по настоянию жены заплатил волхву довольно кругленькую сумму после того, как она забеременела. Это было, так сказать, добровольное пожертвование, акт благодарности. Впрочем, я не жалею о деньгах. Счастье, как известно, не купишь ни за какие миллионы. А наша дочь была для нас с женой неимоверным счастьем. — Он помолчал, погрузившись в воспоминания, а потом тихо произнес, словно разговаривая сам с собой: — И даже то, что жена вскоре ушла от меня, не омрачило моего счастья. Ведь у меня теперь была дочь. Иногда я с ужасом думаю, как бы я жил, если бы ее не было…

— И думаю, вы были не один такой, — невпопад произнес Иннокентий Павлович. Он не слушал старика, думая о своем. — Теперь мне все понятно… Так вы говорите, у волхва есть наследник? И где мне его найти?

Нотариус порылся в своих бумагах и извлек из груды архивных записей одну. Поднеся ее к самым глазам, прочитал:

— Несколько часов на поезде до станции Глухомань. Затем на автобусе до поселка Кулички. И еще два-три километра до дома, который местные жители называют Усадьбой волхва.

— И зовут его…? — нетерпеливо спросил Иннокентий Павлович.

— Олег Витальевич Засекин, — дрожащим голосом произнес старик. Усталость одолевала его. Казалось, что он сейчас заснет на середине фразы, и уже ничто не сможет пробудить его.

Видя это, Иннокентий Павлович поспешил откланяться. Впрочем, он уже узнал все, что хотел.

У самого порога комнаты его окликнул Мстислав Иванович.

— Так вы когда зайдете? — спросил старик.

— Зачем? — удивленно посмотрел на него Иннокентий Павлович.

— Ознакомиться с проектом вашего брачного договора.

— А, это…, — пренебрежительно отмахнулся мужчина. Было видно, что сейчас он думает о чем-то другом, и возвращение к прошлым мыслям только тяготит его. — Зайду как-нибудь на днях. Через неделю, может быть, через две.

Он поспешно вышел из кабинета и прошел мимо Эльвиры, даже не взглянув в ее сторону. И поэтому не заметил заплаканных глаз старой девы. Как и того, что в них не было вражды и былого презрения, зато светились сочувствие и понимание. На то у Эльвиры были причины. Кому, как не ей, было знать, что такое одиночество и желание иметь ребенка…

Эльвира была сентиментальна. Когда она, и в самом деле подслушивавшая, услышала признание мужчины, то невольно заплакала от жалости к нему и тем самым выдала себя. Вынужденная отойти от двери, чтобы ее не застигли врасплох, она все то время, пока Иннокентий Павлович находился в кабинете нотариуса, чувствовала себя счастливой. Женщина грезила наяву. В своих мечтах Эльвира представляла, как признается Иннокентию Павловичу в любви, тот предлагает ей руку и сердце, она рожает ему долгожданного ребенка…

Представляя все это, Эльвира снова не смогла сдержать слез, но уже от радости.

После того как мужчина ушел, Эльвира долго ждала, не прозвенит ли серебряный колокольчик, которым Мстислав Иванович обычно призывал ее в свой кабинет, но так и не дождалась. Когда, начав тревожиться, она тихонько приоткрыла дверь и заглянула внутрь, то увидела, что старик спит в своем кресле, безмятежно посапывая, словно младенец. Эльвира с нежностью, будто любящая мать, посмотрела на него и осторожно затворила дверь. Затем она почти на цыпочках прошла к входной двери и закрыла ее на ключ, чтобы никто из случайных посетителей не смог потревожить сон Мстислава Ивановича. А сама встала у окна, охраняя покой старика, как преданная сторожевая собака.

За окном бурлила жизнь большого города, а в нотариальной конторе царили поистине патриархальный покой и тишина. Это как нельзя более соответствовало настроению Эльвиры. Ее душу, омытую слезами прощения, озаряла новая, пусть даже и безответная, любовь. С той же силой, что раньше ненавидела, она внезапно прониклась состраданием к Иннокентию Павловичу.

И в этом не было ничего удивительного для тех, кто хорошо знал эту женщину. Давно уже Эльвира жила не в реальном мире, а создавала собственный, сообразно своим привычкам, вкусам и фантазиям. И только в этом выдуманном мире старая дева была счастлива. Но большего ей, говоря по правде, и не надо было.

Глава 3. Кулички

Глава 3. Кулички

Солнце неподвижно зависло над центральной площадью поселка Кулички, по которой гулял только ветер, поднимая густые клубы пыли и гоняя их то в одну, то в другую сторону, будто развлекаясь от скуки. Пыль густым слоем покрывала землю, за много лет утоптанную до каменного отвердения копытами коров. В пыли утопали низенькие, потемневшие от времени, бревенчатые дома, хаотично разбросанные вдоль расходящихся от площади узких кривых ответвлений улиц. Пыль окрашивала в скучные пастельные тона деревья и траву, лишая их природного цвета. Иногда, когда ветер усиливался, она поднималась к небу и превращалась в мрачную тучу, ненадолго скрывая даже солнце. Могло показаться, что это была не просто пыль, а прах былых столетий, которые пронеслись над Куличками, не оставив по себе другой памяти.

И не мудрено. Это был затерянный мир, со всех сторон на сотни километров окруженный почти непроходимыми лесами и болотами. Где, тем не менее, испокон века жили люди, упорно цепляющиеся за свои вросшие в землю почти по самые крыши дома, и не менее цепко — за свой образ жизни, который стороннему наблюдателю мог бы показаться странным, вздумай он поселиться здесь и, спустя какое-то время, сделать выводы. Но чужаки редко посещали эти места, а уж тем более укоренялись, и местные жители жили в относительном неведении насчет странностей своей жизни, а потому даже не задумывались об этом. Как известно, печали приносят знания. А тот, кто мало знает, обычно живет счастливо и спокойно. Жители поселка Кулички были лучшим доказательством этой простой библейской истины.