Моей крови нужно было больше, поэтому я задумчиво смотрела, как она стекает и тут же пропитывается темной магией, алая с черной клубящейся дымкой.

– Лен, – позвала Соня. – Лен, у тебя глаза черные.

Я подняла голову, посмотрела на нее.

– Это нормально, – сказала я. И улыбнулась.

Почему-то мне показалось, что это приободрит Соню: та выглядела напуганной. Не скрою, когда-то меня саму пугали проявления магии Валентайна, но теперь я привыкла. Возможно, они пугают ее, потому что Сезар изнасиловал ее под темной магией? Мысль приходит и уходит, растворяется, стирается под втекающей в меня силой.

Кончики пальцев покалывает холодом, от плетения заклинания этот холод расходится по всему телу. Нормальный человек должен дрожать в ознобе, но я не человек. Я маг. Осознанием этого меня накрывает в тот миг, когда реальность перед глазами начинает дрожать и стираться. Соня приоткрывает рот, забыв даже про порез, и я вижу, как клубящаяся темная дымка стирает, стирает, стирает пространство словно ластиком в фотошопе.

Дальше я бормочу слова заклинания, выстраивая проверенную и перепроверенную тысячу раз схему, и вот уже мы вместе с Соней видим квартиру, знакомую кухню, на которой часами сидели и болтали в особо дождливые дни. Раздаются шаги, и заходит Сонина мама. Она выглядит невероятно уставшей, а еще старше, значительно старше той женщины, которую я запомнила.

Судя по лицу Сони, она думает о том же, потому что у нее начинают дрожать губы, а по щекам бегут слезы. Я еще не установила обратную связь, но в этот самый момент начинаю думать о том, насколько это гуманно. Соня уже привыкла к мысли, что ее мама там, далеко, что она не знает о том, что ее дочь жива. Что же касается ее матери, она… она заслуживает знать, что Соня жива и дышит. Пусть в другом теле, пусть бесконечно далеко, пусть они никогда больше не смогут обняться, но она будет знать, что та не погибла.

– Emerst Nohrd. Ette Lavis. Samia Patr.

Наслоение заклинаний подхватывают выстраиваемую мной сразу же схему, замыкают ее, и…

Мама Сони буквально спотыкается, замирает и часто-часто моргает. Я представляю, как это выглядит, точнее, могу представить: когда в центре твоей кухни открывается виртуальный зум-чат, сложно сохранять спокойствие.

– Лен… – шепчет Соня испуганно, заметив это. – Лен, что происходит?

– Вы можете говорить, – отвечаю я. И лучше бы ей начать говорить, потому что ее мама открывает и закрывает рот, не в силах произнести ни слова.

– Мам! – шепчет Соня. Подозреваю, что хотела крикнуть, но голос сорвался. – Мам… мамочка…

Оцепенение, охвативший женщину шок понемногу спадает, она пятится и спрашивает:

– Что… кто вы такие?! – ее голос от шепота переходит в крик, в котором слышны панические нотки.

– Мам, все хорошо, это я, Соня! – подруга вскакивает. – Я просто хотела тебя увидеть, сказать тебе, что я жива… Это Лена, и она…

– Замолчи! – Крик звенит так, что у меня даже режет уши. Сонина мама всегда была очень сдержанной, уж голос на нас она точно не повышала, но сейчас она просто кричит. – Я не знаю, кто вы такие, как вы это делаете, но это бесчеловечно! Я сейчас вызову полицию, и…

– Мам, помнишь, я в детстве поцарапалась о проволоку на газоне? – быстро-быстро говорит Соня. – Грязную, жуткую, ржавую, и ты меня потащила делать прививку от столбняка. Я так боялась, отбивалась и укусила медсестру, а ты сказала, что я самая смелая девочка, и ничего не должна бояться, и что если мы сделаем эту прививку, ты будешь покупать самой смелой девочке большое мороженое каждый раз, когда она попросит. Я съела за два дня восемь штук, и потом у меня случилась ангина, но ангина – это лучше чем столбняк. Так ты сказала. Помнишь?

Катерина Андреевна снова замерла. Теперь у нее побелели губы, которые она тщетно пыталась разжать, чтобы сказать хотя бы что-то.

– Мы никому об этом не рассказывали, – продолжала Соня. – Даже папе. Ты сказала, что это будет наш с тобой секрет и большая тайна. Подозреваю, тебе просто было стыдно, что ты так неосмотрительно накормила меня мороженым, а я заболела. Но тогда мне казалось, что это самый важный секрет во Вселенной.

Ее мама приложила ладони к груди. Глаза ее расширились.

– Не верю, – прошептала она, даже обернулась, словно за ее спиной стоял кто-то, к кому она может обратиться за поддержкой, а после снова посмотрела на нас. – Не верю. Этого не может быть. Нет…

– Мам, это правда я, – теперь Соня улыбалась сквозь слезы. – В это сложно поверить, но я… в общем, я теперь выгляжу так. Я очень-очень далеко, и никогда не смогу вернуться, но я просто хотела тебя увидеть. Еще хотя бы разок. Или вот еще… когда папа стал пропадать и перестал обращать на меня внимание, я очень расстраивалась и плакала, и начала есть много сладкого. А ты тогда сказала, что если я буду есть столько пирожных и конфет, буду не твоим солнышком, а твоим слонышком.

Катерина Андреевна всхлипнула, будто ей не хватало воздуха. Глубоко вздохнула.

– Сонечка… – прошептала она, перевела взгляд на меня. – Лена… Сонечка… как же так?

– Не обращайте на меня внимания, теть Кать, – сказала я. – Я здесь просто посижу, а вы разговаривайте.

Завтра утром, когда Сонина мама проснется, она скорее всего решит, что это был сон. Или что она сходит с ума. Лучше, конечно, чтобы первое, но тут уж я бессильна. Зато Соня будет спокойна. Я посмотрела на свои руки, с которых совсем недавно срывалась тьма. Развернула ладони кверху. Или Сонина мама решит, что все это правда, и начнет искать способ увидеться с дочерью? Но не найдет. Потому что в мире, где я выросла, магии нет.

– У тебя научно-исследовательский интерес, да, Лена? – поинтересовалась Ленор.

– Давно я тебя не слышала.

– С тобой в последнее время говорить не о чем.

– Ну конечно. Про Люциана ничего нового. – Я так же мысленно хмыкнула. – А вообще, не отвлекай. Я заклинание держу.

Сквозь меня и впрямь текли такие потоки силы, что я ощущала это как те самые восемь съеденных мороженых. Причем не за два дня, а за раз, одним глотком, как удав.

– Скоро станешь совсем отмороженной, как твой Валентайн, – не смогла не огрызнуться Ленор.

– Скоро мы разойдемся по разным телам, и я тебя больше никогда не увижу. Надеюсь.

Ленор притихла, Соня продолжала разговаривать с мамой, но я не прислушивалась. Всмотрелась в видимые только мне нити плетения, и они напоминали произведение искусства. Темного искусства. В зале, лишившемся красок, сосуды схемы пульсировали текущей по ней магией, центральный узел напоминал сердце. И все это сделала я! Я, без чьей либо помощи.

Офигеть.

Я держу межмировую связь – тогда как даже Валентайн показывал мне лишь отрывки. И без возможности разговора. Меня затопило этой гордостью, лишь усилившей холод внутри, но я больше не ощущала его как холод. Скорее, это была часть меня, часть моей сути. Наконец-то я научилась ее принимать! Не бегать от нее, не скрываться, не прятаться. Наслаждаться. Использовать ее.

Я глубоко вздохнула и глубоко выдохнула, чувствуя собранную в своих руках мощь. Она ощущалась не только внутри, но и снаружи, словно я застыла в мощном энергетическом коконе, как гусеница, которая вот-вот станет бабочкой.

– Лена! Лен! – Оглушительный крик Сони выбил меня из мыслей, и я увидела, как ее мама оседает на пол, держась за сердце. – Лена! Сделай что-нибудь! Лена!

На мгновение мне самой показалось, что все перед глазами смазалось, потому что сквозь калейдоскоп кричащей мне в лицо подруги и упавшей Екатерины Андреевны перед глазами вспыхнули совсем другие картинки. Те, в которых я заперта внутри своего сознания, а вместо меня существует Ленор. Те, в которых я беззвучно кричу и бьюсь о невидимые прутья ментальной тюрьмы, а никто не слышит. Последнее, что пронеслось перед глазами – это склоняющийся надо мной Валентайн и его голос:

«Aerdmerr Haerr Mester Eindorr».

«Ты забудешь о том, что произошло, завтра ты проснешься с мыслью, что переехала сюда, чтобы быть поближе к друзьям. Ты будешь помнить, как волшебно мы с тобой провели эти два месяца».

Я вскрикнула, и нити в моих руках порвались. Граница миров дрогнула, пошла рябью, стирая лежащую на полу кухни Сонину маму из реальности Даррании. Пульсирующие нити от узла взметнулись, как оголенные провода, прямо над моей подругой. И тогда я сделала единственное, что еще успевала: через единственное связующее звено – себя, втянула всю грозящую обрушиться на Соню тьму. Глядя на то, как угасают ставшие безжизненными «сосуды». Чувствуя струящийся сквозь меня холод. И мощь.

Глава 27

– Лена, что это?! Что с ней! Верни эту связь! Ты должна ей помочь! – Соня вцепилась в меня и трясла, как грушу, пока я пыталась справиться с нахлынувшим на меня холодом. – Лен-а-а-а-а! Не смей молчать! Там моя мама умирает! Из-за тебя!

Последнее привело меня в чувство, и я перевела взгляд на зареванную подругу.

– Не смей, – сказала холодно, – обвинять меня в этом.

Мои слова поглотило шипение открывшегося портала, в который шагнул Валентайн.

– Что здесь произошло?! – Он окинул взглядом меня, Соню, ритуальное блюдо.

– Темная магия, – это ответила я. Спокойно встретившись с его бушующим взглядом.

– Да уж вижу.

– Там моя мама умирает! – заорала уже на него Соня. – Вы хоть понимаете это! Сделайте что-нибудь! Верните ее! Помогите ей!