Она опять ждет, когда шум смолкнет, затем продолжает:

– А теперь давайте поговорим о призе – мне, как и вам, эта часть нравится больше всего. – Она достает из ларца большой темно-красный драгоценный камень, такой же яркий, как и кровь, из которой он образовался. Он сверкает – то ли оттого, что свет отражается в его гранях, то ли оттого, что свет сияет в его глубине – и от взгляда на него захватывает дух. – Команда, которая выиграет нынешний особый турнир Лударес, получит этот редкий и прекрасный кровяной камень, пожертвованный именитой семьей Лорд и когда-то полученный ими в дар от нас самих, ибо прежде он находился в нашей королевской коллекции.

Зал взрывается бурной овацией, ученики и учителя хлопают в ладоши, топают и свистят, благодаря ее за щедрость. Ей это явно по вкусу, как и королю, который подходит и берет у нее микрофон.

Глядя на него, я замечаю, что он почти так же высок, как Джексон и Хадсон, и, вероятно, так же мускулист, хотя под его ярко-синим костюмом-тройкой трудно разглядеть, так ли это. Но на этом их сходство заканчивается. Да, свои голубые глаза Хадсон унаследовал от отца, но, хотя у них одинаковый оттенок, они совершенно различны. У Хадсона они теплые, живые, в них светятся юмор и ум, даже когда он злится на меня, а глаза Сайруса, хотя они не менее живые, постоянно бегают, постоянно наблюдают, в них читается расчет.

Все в Сайрусе буквально кричит о том, что он обладает таким же чутьем на эффекты, как и его жена. Но в отличие от Далилы, которая умеет заводить аудиторию, он предпочитает просто наслаждаться поклонением других. Понять его куда легче, чем ее. Даже если бы я не увидела вчера тягостное воспоминание Хадсона, мне все равно было бы ясно, что Сайрус – законченный нарцисс, которого интересуют только власть и престиж.

Он готов превратить своего собственного сына в самое опасное оружие, которое когда-либо видел мир, если это будет означать, что другие будут преклоняться перед ним еще больше.

Далила восхищает меня, хотя я и отказываюсь ей доверять. Сайрус же вызывает у меня только отвращение.

Я перевожу взгляд на Хадсона, беспокоясь о том, что он может сейчас чувствовать, о чем думать. Но вид у него такой безразличный, словно он смотрит по телевизору рекламный ролик, превозносящий какую-то марку кухонной утвари или что-то еще, столь же бесполезное для вампира.

Я снова переключаюсь на Сайруса – который схож с коброй, поскольку с него тоже не стоит спускать глаз дольше чем на секунду или две, – как раз в тот момент, когда он начинает говорить. И одновременно кладу руку на подлокотник, так, чтобы мой мизинец почти касался мизинца Хадсона.