Я покачала головой и направилась к выходу с площади. В корзине у меня были и еда, и нужный корень. Остальное… остальное лучше не называть вслух.

Дом встретил меня тишиной. Я поставила корзину на стол и разложила покупки: молоко, яйца, зелёный лук, немного творога, мешочек муки и свёрток с инеевиком. Корешки выглядели невзрачно, но стоило их коснуться, и воздух сразу отзывался сухой резкой нотой — именно той, которой не хватало настою.

Растопила печь, прогрела кувшин и добавила травы по привычной схеме: рута, синеголовка, мох, крушина. И только когда пар стал тянуться длиннее и мягче, я положила щепоть инеевика. Запах изменился сразу: горечь стала тоньше, мягкость — глубже, будто настой наконец заговорил полным голосом.

Кувшин я укутала и оставила дышать до вечера.

Чтобы занять время, я взялась за еду. В миске смешала молоко и яйца, добавила муки и немного соли. На сковороде быстро пошли тонкие лепёшки — блинчики, такие привычные из моего мира. Запах был тёплый, сладковато-молочный. Я сложила стопку, сверху положила ломтики груши и залила мёдом.

Когда в дверь постучали, стол уже был накрыт.

Левин вошёл усталый, но лицо его было светлее.

— День прошёл без гулкого звона в голове, — сказал он. — Уже само по себе облегчение.

— Тогда посмотрим, что скажет настой, — ответила я.

Я налила кружку. Он пил медленно, с паузами. Первый глоток дал горечь, второй — мягкость, третий раскрыл терпкость крушины. С инеевиком пар дышал иначе: резкая нота не отталкивала, а собирала всё в цельный аккорд.

Прошёл почти час. Левин сидел спокойно, рассказывал о заказах типографии, о том, как приходится подстраивать прессы под разные шрифты. Я слушала и отмечала, как его голос становится ровнее.

— Камень с головы не ушёл, — сказал он наконец, — но будто стал легче. Дышать проще, и туман в глазах рассеялся.

— Значит, мы нашли нужный ключ, — отметила я в тетради.

Я подвинула к нему тарелку с блинчиками.

— Попробуйте.

Он взял кусочек, откусил, и брови его удивлённо приподнялись.

— Никогда такого не ел. Сладость и мягкость… вместе. Очень необычно.

Я улыбнулась.

— В Кальдельдии так готовят, когда хотят согреть не только тело, но и настроение.Мы ещё немного посидели в тишине. Он поднялся, выпрямился чуть увереннее.

— Посмотрим, что приготовит для меня эта ночь, — сказал он. — Спасибо, София.

Когда дверь закрылась, прикрыла заслонку, оставив тепло до утра. В доме оставался тёплый запах инеевика и мёда. Я села у окна с тетрадью и написала коротко: «Инеевик. Нота нашлась. Дышать стало легче».

Перед сном я снова поймала себя на мысли: интересно, Адриан сегодня был на рынке? Или просто мне показалось, что чей-то взгляд задержался на мне дольше обычного?

Только убрала кружку после приёма Левина и занесла в тетрадь новые заметки, как в дверь постучали.

На пороге стоял Адриан. В руках у него — свёрток в полотне, из которого пахло печёным тестом и тмином.

— Это от соседки через два двора, — сказал он спокойно. — Она напекла к празднику и решила раздать тем, кто рядом. Я как раз шёл мимо — занёс вам.

Я приняла тёплый каравай, ещё дышавший печью.

— Спасибо, но разве она сама не могла?

Адриан чуть усмехнулся:

— Сказала, что у вас руки заняты книгами и кувшинами. А я, по её мнению, «всё равно без дела шатаюсь».

Я улыбнулась — слишком уж точное определение для «носильщика яблок».

Снаружи в это время уже начиналось движение: звуки барабанов и свистков, крики детей, мерцание первых фонарей.

— Сегодня Праздник Огней, — сказал Адриан, словно поясняя, хотя в голосе его не было ни капли насмешки. — Люди выставляют свечи и фонари в окна, чтобы укорачивавшиеся дни не принесли тоски. Кто-то верит, что это оберегает дома от заблудших душ, кто-то — что свет притянет удачу на следующий год.

Я кивнула.

— Вы хорошо знаете традиции.

— Приходится, — ответил он уклончиво. — Слишком легко в праздники сказать лишнее и обидеть кого-то, если не понимать, что именно чтят.

Мы помолчали, глядя, как за соседним двором дети поднимают на шестах глиняные лампы. Воздух тянуло копотью и смолой, но в нём было что-то праздничное и лёгкое.

— Спасибо — сказала я. — И за предупреждение тоже.

— Тогда спокойного вечера, София, — кивнул он. — И пусть ваш свет не погаснет.

Он ушёл так же спокойно, как пришёл. Я закрыла дверь и осталась одна с караваем в руках.

Слишком правильные слова для соседа, что «без дела шатается»… Кто ты такой, Адриан?

Я развязала лён и вдохнула. Настой дышал ровно: рута, синеголовка, мох и инеевик звучали в унисон, и лишь щепоть зверобоя собрала аккорд в целое. Сегодня он казался завершённым, без пустот и провалов.

Когда Левин вошёл, я сразу заметила перемену. Он всё ещё выглядел усталым, но шаги не тянулись, а взгляд держался чище.

— София, вы сделали невозможное, — сказал он, присаживаясь. — Но как вы вообще дошли до этого?

Я не удержалась от улыбки.

— Хотите честно? Всё началось с того, что я всерьёз думала заварить… книги.

— Книги? — он приподнял бровь.

— Именно, — подтвердила я, разливая настой в кружку. — На рынке запах привёл меня к лавке со свитками. Я стояла и думала: а что, если растолочь бумагу, добавить чернила? Представляете — отвар из рукописи!

Я рассмеялась, и он тоже усмехнулся, но в глазах мелькнуло уважение.

— И что вас остановило?

— Сосед, — призналась я. — Адриан. Он вовремя заметил моё отчаяние и повёл к писцам. Там я и узнала про мох, на котором варят чернила. Без него так бы и осталась у лавки, придумывая, как сварить трактат.

— Значит, без него всё выглядело бы куда веселее, — заметил Левин и тихо рассмеялся.

Он сделал первый глоток. Горечь руты прошла мягко, без удара. Второй впустил глубину, третий раскрыл терпкость крушины. С инеевиком и зверобоем настой дышал ровно, уверенно. Баланс устоялся.

— Голова яснее, — сказал он спустя паузу. — Туман ещё есть, но он рассеивается. Я могу работать, а не бороться с самим собой.

Я улыбнулась и записала в тетради: «Баланс найден. Курс завершён».

— Знаете, Левин, — сказала я тихо, — я благодарна вам. За то, что пригласили меня сюда. Я получила больше, чем ожидала: новые запахи, новые лица, эмоции, которых давно не было. Не только вы — и я стала собой чуть больше.

Он посмотрел внимательно, а потом достал из сумки перевязанный свёрток.

— Это одна из наших первых печатей. В продажу её не пустили: слишком много вольностей — легенды, старые имена, которые не всем по вкусу. Но вам, думаю, она поправится.

Я приподняла бровь.

— Почему именно мне?

— Потому что вы умеете слышать не только травы, — мягко ответил он. — Вас интересует сам мир. Для большинства эта книга — пустая болтовня. Но думаю вас заинтересует.

Я провела ладонью по шероховатой бумаге. Она пахла чернилами и временем.

— Спасибо.

Левин отрицательно качнул головой.

— Нет, София. Это я благодарю вас. Вы вернули мне ясность и возможность быть собой.

Он вынул ещё и кошель. Монеты звякнули уверенно.

— Работа должна быть оценена. Не отказывайтесь.

Я сжала кошель в ладонях. Холод металла показался тёплым: новая накидка, запас дров, крепкая обувь… всё это стало возможным.

— Спасибо, — сказала я.

Он поднялся.

— Нет, София. Это я благодарю вас. За то, что снова могу жить.

Дверь закрылась за ним. В доме остался запах настоя и бумаги. Настой сказал своё последнее слово — и это слово было «жить».

Когда я вышла за дверь, утро уже отогрело сонные улицы Фальдена. День казался длинным и светлым — редкий день без спешки. В кармане тяжело лежали серебряные монеты от Левина, и в груди у меня было что-то тёплое и благодарное. Хотелось подарить это тепло тем, кто ждал меня дома, на Медовой.

Рынок сегодня дышал иначе. Не как место нужды и срочных покупок, а как настоящий праздник. Лавки тянулись чередой — ткани, приправы, сладости, фрукты, голоса торговцев.

Для Мии я выбрала сапоги — кожаные, мягкие, с тёплой подкладкой, и пучок лент — солнечно-рыжие и голубые, как небо после дождя. Представила её волосы, разлетевшиеся во все стороны, и улыбнулась вместе с торговкой, что заворачивала покупку в шуршащую бумагу.

Для Лотты захотелось чего-то особенного. Передник из плотного сукна был деловым и нужным, но рядом я заметила резную шкатулку из светлого дерева с цветочным узором. Она сама тянулась в руки. Пусть у Лотты будет место, куда складывать свои бумажки с рецептами или мелочи, которые дороги только ей.

Олина получит варежки — двойные, с мягкой подкладкой и вышитым узором на запястье. Такой подарок не просто от холода, а как оберег.

Для Лиссы, оправившейся от жара, я выбрала платье из тёплой шерсти — нежно-сиреневое, с маленькими пуговками и носочками в тон. Всё это казалось созданным, чтобы греть не только тело, но и радовать сердце.

У прилавка с приправами я задержалась. Воздух был густой: земляные корешки, сушёные травы, дымок. Среди них — «круглый древесник», местная корица. Её здесь клали в похлёбки и квас, а я вспомнила булочки из детства. Захотелось испечь их прямо сегодня. Не для лекарства, а для радости. Для чая. Для кого-то ещё.

Я купила мешочек древесника, муку, молоко, масло и пару яблок, налитых прохладой.

Корзины становились тяжёлыми. Я уже поправляла ремешки, думая, как всё это дотащить, когда рядом оказался Адриан. Он молча перехватил самую тяжёлую корзину.

— Спасибо, — сказала я, выдыхая. — Одной не дотащить.