Мия захохотала так, что упала на лавку. Бьянка прикрыла рот рукой, но плечи затряслись. Даже Олина фыркнула и пролила немного чая.

А Лотта хлопнула ладонью по столу и расхохоталась громко, без сдержанности:

— Ну Софа, ты даёшь! Книгу в отвар! Ах-ха-ха! Это теперь моя любимая история!

— Я тогда и правда не знала, что в чернила добавляют мох, — сказала я. Но подошёл сосед, увидел меня такой задумчивой и спросил, что случилось. Вот и спас.

Смех не стихал ещё долго. Даже Герда, свернувшись на лавке, приподняла голову и глядела на нас с выражением: «Совсем уж».

Когда разговоры утихли, каждая взяла свой свёрток и поблагодарила по-своему. Лотта задержалась на пороге, коснулась моей руки и сказала тихо:

— Мы ждали тебя, Софа. Хорошо, что вернулась.

Когда все ушли, в доме ещё долго стоял свет — не от лампы, а будто от самих слов и смеха, что витали под потолком.

Я чувствовала: в воздухе что-то изменилось, тихо, почти незаметно, как если бы сама Медовая улица вздохнула с облегчением.

Всё стало на свои места. Но в этой тишине было что-то новое — как утро, ещё спрятанное за горизонтом.

Глава 12. Дыхание зимы

Глава 12. Дыхание зимы

Утро на Медовой было тихим, но полным жизни: во дворах звенели вёдра, от печей тянуло дымком и хлебным паром, где-то вдалеке кричали мальчишки. В доме Мия уже крутилась возле печи, а я достала свёрток — платье и носочки для Лиссы, к ним добавила кулёк сладостей, купленных на рынке.

Мы пошли по улице вдвоём. Мия болтала о мелочах, то о соседях, то о том, что Герда ночью дежурила у двери. Дорога пахла дымом, свежим молоком и яблоками.

У дома Лиссы нас встретил её отец. Он сидел на крыльце, чистил яблоки ножом и поднялся сразу, увидев меня. В глазах — тень усталости, но и радость, которую не скрыть.

Внутри девочка сидела у окна, свет ложился ей на волосы. Щёки розовые, глаза живые, пальцы ловко играли с лоскутками ткани. Ничего не напоминало о той тяжёлой ночи.

Я положила перед ней свёрток. Она развязала ленты, и на колени упало платье сиреневого цвета, белые носочки и кулёк сладостей.

— Это мне? — прошептала Лисса, прижимая носочки к лицу. Потом рассмеялась и спрятала сладости под подушку. — Чтобы никто не нашёл.

Мы смеялись вместе с ней, и смех этот был таким лёгким, что я сама почувствовала облегчение. Её отец кивнул, и в этом молчаливом кивке было больше благодарности, чем в словах.

Мы вернулись домой к обеду. Мия принялась ставить чай, а я только разложила корзины, как дверь тихо скрипнула. Вошла Эльсбет — в платке, собранная, но глаза у неё светились по-новому. Она села у окна, положив руки на колени.

— Я уже приходила, но вас не было, — сказала она. — Вот решила заглянуть снова, узнать, вернулись ли. Я закончила пить отвар. Всё ровно так, как вы и говорили. И теперь… что мне дальше делать?

Она смотрела прямо, без прежней тревоги. Я всматривалась в её лицо и понимала: больше отваров ей не нужно. Внутри у неё появилась та тишина и сила, которая готовит женщину к самой большой мечте.

— Дальше живите, — сказала я мягко. — И ждите своё счастье. Оно придёт.

Эльсбет улыбнулась — широко, тепло, с надеждой, которая уже не выглядела хрупкой. И в этой улыбке было больше будущего, чем во всех моих записях и рецептах.

Тишина лишь скрывала зов будущего.

Будни текли ровно. Днём я принимала людей, раздавала отвары, записывала новые рецепты. По вечерам мы с Мией пили чай и перебирали травы, а когда она засыпала, я сидела у окна и ловила себя на том, что мысли снова и снова возвращаются к Адриану. Его образ стоял перед глазами, и как бы я ни старалась отмахнуться, он возвращался — в каждом взгляде на снег, в каждом запахе яблок и древесника.

Зима вступила в свои права. Снегобор пришёл метелями, а к концу месяца метель утихла, и люди начали готовиться к Пиру Снега. На улицах ставили факелы, дети катали снежные шары, в трактирах варили горячий эль и пряные похлёбки. В этот праздник собирались даже те, кто враждовал, — снег словно замерял старые ссоры.

В тот день дверь моего дома распахнулась, и на пороге появилась Эльсбэт. В платке, румяная, глаза сияют. Она не ждала приглашения, шагнула ко мне и вдруг обняла так крепко, что я чуть не уронила кружку.

— София, всё получилось, — выдохнула она. — Муж носит меня на руках, запрещает даже воду носить. Всё сам делает. Говорит: «Ты теперь моё самое большое сокровище».

Я отстранилась, всматриваясь в её лицо. Оно было другим — мягким, светлым, наполненным внутренним теплом. Я знала этот взгляд: женщина, которая несёт новую жизнь.

— Я так боялась, что не сработает, — продолжала Эльсбэт. — А теперь каждый день как чудо.

Она достала из-за пазухи маленький узелок и положила на стол.

— Прими от нас. Пусть это будет твоя плата за то, что мы теперь можем стать родителями.

Я развязала узелок. Внутри были сложенные серебряные монеты и маленькая серебряная подвеска в виде пары пчёл — видно, семейная реликвия.

— Эльсбэт… — начала я.

— Не спорь, София, — перебила она. — Это не плата, это благодарность. За надежду и за то, что у нас теперь есть будущее.

Я прижала её ладони к своим.

— Тогда пусть это будет не за отвар. Пусть это будет дар за новую жизнь.

Мы обе улыбнулись. За окном кто-то запускал фейерверк из раскалённых искр, снег вспыхивал и тут же гас. Пир Снега начался.

Когда Эльсбэт ушла, я ещё долго сидела, глядя на подвеску, блестевшую в свете лампы. В сердце было тихо и радостно: иногда труд стоит того, чтобы дождаться одного-единственного дня.

С улицы доносился смех. Факелы горели по всей Медовой, искры от хлопушек взлетали в небо и падали золотыми точками в снег. Я накинула плащ, закрыла за собой дверь, и мы с Мией пошли к «Старухе Лаванде».

Трактир шумел так, что дверь дрожала. Стоило войти — и накрыло жаром и запахами: запечённое мясо с чесноком, сладкий эль с мёдом и специями, свежий хлеб и лаванда под потолком. Люди сидели плечом к плечу: возчики, ремесленники, старики, дети на руках у матерей. Музыка гремела, кто-то плясал прямо между столами, и смех поднимался к балкам, как тёплый пар.

— Софа! — первой заметила меня Бьянка. Подскочила со скамьи и замахала рукой.

Лотта обняла меня сразу, не скрывая чувств.

— Вот теперь праздник настоящий. Без тебя он бы был пустым.

Мия сияла так, что щёки светились. С утра она помогала Лотте и теперь гордо показала на огромный пирог в центре стола:

— Смотри! Это мы сами сделали. Даже снежинку из сахара я выложила!

— И не всю муку рассыпала, — фыркнула Лотта.

Смех взорвал стол. Даже Олина, позволила себе улыбнуться широко, почти по-детски.

Ко мне начали подходить соседи. Старуха с Яблоневой, крепко держа за руку внучку:

— София, спасибо тебе. Если бы не твой отвар, девочка бы не поднялась.

Мужчина с рынка, пахнущий копчёной рыбой:

— За чай от кашля благодарю. Теперь работаю, не кашляю, жена счастлива.

Женщина с младенцем на руках:

— Он спит. А значит, и я сплю. Ты нам покой вернула.

И каждый говорил своё. Я слушала, и в груди поднималась волна тепла: я не чужая, я часть этого праздника.

Лотта подняла кружку и громко сказала, перекрывая шум:

— Если у вас на празднике не так, как у нас сегодня, то и не зовите!

Музыка ударила громче, и кто-то схватил меня за руку, увлекая в круг. Я засмеялась и закружилась вместе со всеми. Смех, топот ног, огонь в печи, хлопушки за окнами — всё смешалось в один вихрь. Пир Снега только начинался, и я знала: впереди будет ещё много такого, что стоит пережить.

Но ответы ждали в другом месте.

Утро на Медовой было тихим. Снег под окнами блестел ледяной коркой, и от улицы тянуло запахом дымящихся факелов, которые догорели ещё ночью. Дети с утра уже лепили башни из снега, и смех их разносился по улице, звонкий и чистый, будто праздник всё ещё не закончился.

В доме Мия хлопотала у печи — переворачивала лепёшки, стучала крышкой от чугунка. Герда крутилась под ногами, нарочно путалась в подоле.

— Сегодня у всех голова болит после вчерашнего, — заметила Мия. — Готовься, София, лавка будет полная.

Так и вышло. С самого утра люди заходили один за другим. Одним нужен был чай от тяжести после вина, другим — травы «чтобы легче дышалось» после ночи на морозе, третьи просили «что-нибудь простое от усталости». Я улыбалась каждому, заворачивала свёртки и записывала в тетрадь: Снегобор. Пир Снега. Утро после.

К вечеру поток стих. Я закрыла дверь, заварила чай с душицей, села у окна. На улице падал снег, медленно, большими хлопьями.

В груди поднялось воспоминание. Не книжная лавка и не та растерянность — нет. Я вспомнила, как вручила ему кулон с мхом. Адриан рассмеялся тогда неожиданно — свободно, от души. Сел чуть боком, откинулся и, всё ещё улыбаясь, смотрел на меня. В той расслабленной позе и в той улыбке было больше, чем я могла передать словами.

Я долго держала это воспоминание при себе. И сколько бы дел ни было днём, вечером оно возвращалось — как тихая искра, греющая изнутри.

Я сделала глоток — и в этот момент в дверь постучали. На пороге стоял Ивар. С плеч его осыпался снег, лицо обветренное, в руках холщовый мешочек. Сердце сжалось: неужели с Лиссой опять беда?

— Ивар?.. — я поставила кружку на стол.

Он сразу покачал головой.

— Нет, София. С ней всё хорошо. Бегает, смеётся, друзей в дом зовёт. Я к тебе по другому делу.