— Да. Группа Два облажалась. У него была машина прикрытия.
— Куда он мог уйти?
— Не знаю пока, но мы захватили часть его серверов. Почти половина данных уцелела.
Сергей согласно наклоняет голову, и в его глазах появляется блеск хищника, почуявшего добычу.
— Я возьму на себя координацию поисков. Подключу всех, кого нужно. Воронов не выйдет из страны, не снимет денег со счетов, не купит билет на поезд. Я закрою для него каждую щель.
— Сергей...
— А ты останешься здесь, — он смотрит мне в глаза. — С ней.
— Я должен...
— Ты должен быть здесь, когда она проснётся, — обрывает он. — Если... когда она проснётся, первое, что она должна увидеть — это твоё лицо. Не потолок реанимации или чужих врачей, а тебя.
Открываю рот, чтобы возразить, но он прав.
— Ты это понимаешь лучше, чем кто-либо, — добавляет тише.
Мы стоим друг напротив друга, и между нами целая жизнь общих воспоминаний, общих побед и поражений, общей боли.
— Спасибо, — говорю, и это слово дерёт горло.
— Не за что, — хлопает меня по плечу, и в этом жесте можно прочесть всё, что нужно знать о нашей дружбе. — Береги её. И себя. Мне нужен мой консильери в здравом уме.
Он достаёт телефон, плавным движением отходит в сторону и начинает говорить. Его голос, глубокий и не терпящий возражений, заполняет пространство коридора, звуча уверенно и властно, словно каждое произнесённое слово — это команда, которая не подлежит обсуждению:
— Максим, слушай внимательно. Подключай всех. Каждый выезд из Москвы, каждый аэропорт, каждый вокзал. Воронов не должен...
Я перестаю слушать, и снова поворачиваюсь к стеклянной стене.
Ника лежит всё так же неподвижно. Монитор рисует ровную линию сердцебиения. Слабую, но стабильную. Аппарат ИВЛ ритмично качает воздух в её лёгкие. Провода и трубки опутывают её тело, и она кажется такой маленькой среди всего этого.
Прижимаю ладонь к стеклу. Оно холодное, как её кожа была холодной, когда я нёс её из того проклятого дома.
Сую руку в карман и нахожу там свою зажигалку. Ту самую, что она забрала ночью. Сжимаю её в кулаке и снова поднимаю глаза на Нику.
— Ты слышишь меня? — шепчу. — Я здесь. Я никуда не уйду. И когда ты проснёшься, а ты проснёшься, слышишь? — я буду первым, кого ты увидишь. И я выполню любое твоё условие. Даже самое безумное. Хочешь честности? Получишь всю правду. Хочешь уйти? Я отпущу. Хочешь остаться? Я буду пытаться стать лучше. Каждый день.
За моей спиной Сергей продолжает отдавать приказы. Где-то в городе мои люди прочёсывают каждый угол в поисках Воронова. Где-то Дима расшифровывает данные с захваченных серверов.
А я сижу здесь, у стеклянной стены, и жду.
Жду, когда она откроет глаза.
Жду, когда смогу сказать ей всё то, что не успел.
Жду, когда получу шанс исправить свои ошибки.
Сергей подходит ко мне, убирая телефон в карман.
— Всё в движении, — говорит он. — Воронов не уйдёт далеко.
— Я знаю.
Он долго смотрит на Нику через стекло. Потом переводит взгляд на меня.
— Она красивая.
— Она упрямая, самоуверенная и невыносимая.
— Как Алина, — и на лице появляется горькая гримаса.
— Нет, — качаю головой. — Ника другая. Она... честная. Даже когда врёт или манипулирует. В ней есть что-то... настоящее.
Сергей молчит. Потом кладёт руку мне на плечо.
— Тогда держись за это настоящее, — говорит он. — Держись изо всех сил, и не отпускай.
Он уходит, и его шаги стихают в коридоре. А я остаюсь один, у стеклянной стены, с зажигалкой в руке и её образом в сердце.
Глава 23
Глава 23
РУСЛАН
Время в больнице течёт иначе. Оно не подчиняется законам физики, не делится на часы и минуты, а превращается в тягучую, вязкую субстанцию, отмеренную лишь мерным писком кардиомонитора и сменой медсестёр за стеклянной стеной.
Я выучил этот ритм наизусть. Знаю каждую паузу, каждое едва заметное ускорение, когда сердце Ники бьётся чуть быстрее, и каждое замедление, от которого моё собственное обрывается и летит в пустоту.
Два дня.
Я не покидал клинику ни разу.
Леонид выделил мне комнату в конце коридора. Крошечную каморку для дежурных врачей с узкой койкой и раковиной. Я был там дважды: принять душ и переодеться в чистую рубашку, которую привёз один из парней. Спать я не могу. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу её бледное лицо с синеющими губами. И просыпаюсь в холодном поту, хватая ртом воздух.
Сейчас я сижу в кресле у стеклянной стены, ноутбук на коленях, экран заливает лицо мертвенным голубым светом. В палате пахнет антисептиком и едва уловимым ароматом цветочных духов медсестры — приторно-сладким, почти удушающим. Этот запах въелся мне в ноздри, смешался с привкусом кофе и собственного страха. Кресло подо мной жалобно скрипит при каждом движении, словно жалуется на жизнь. Затылок ломит от неудобной позы, спина затекла, и каждый раз, когда я пытаюсь размяться, позвонки хрустят так, будто мне не тридцать восемь, а все восемьдесят.
Бросаю взгляд на нетронутый термос.
Данные, извлечённые из серверов Воронова, наконец расшифрованы. Мои хакеры работали без устали, сливая воедино тысячи строк кода, и теперь передо мной разворачивается мрачная картина, от которой холод пробирает до самых костей.
Передо мной раскинулись десятки папок, аккуратно выстроенных в строгом порядке, каждая с пометками, именами, датами и координатами. Воронов управляет своим хаосом с пугающей точностью, превращая человеческие судьбы в алфавитно рассортированные записи.
Его архивы — это не просто документы, а хранилище детальных отчетов, в которых за каждым именем скрывается история разрушенной жизни, каждый кусок информации, как след на чьей-то душе. Он не просто наблюдает за жизнями людей, он их методично коллекционирует, запечатывая в эти файлы, как редкие трофеи, добытые ценой чужих страданий.
И среди этого цифрового кладбища я нахожу её.
Папка, разбитая на разделы. Детство. Тренировки. Операции. И последний раздел, датированный всего неделей назад:
Пальцы замирают над клавиатурой. Чёртов Владивосток. На другом конце страны, у самого края земли, где заканчивается континент и начинается океан. Вот куда она сбежала. Вот где пряталась все эти годы, пока Сергей методично перекапывал каждый город от Калининграда до Иркутска.
Если он знал, значит что-то планировал. Воронов не из тех, кто собирает информацию просто так. Каждый его шаг имеет цель, каждое действие — часть более крупной игры. Он держал эту информацию как козырь в рукаве. Вопрос: для какой игры?
Закрываю ноутбук и откидываюсь в кресле, массируя переносицу. Голова раскалывается от недосыпа и избытка кофеина.
Взгляд автоматически скользит к стеклянной стене. К ней.
Ника лежит неподвижно, и в этой неподвижности есть что-то невыносимое. Смотрю на её бледные губы и вспоминаю их вкус. Вишнёвая помада и привкус кофе, который мы делили по утрам. Вспоминаю, как эти губы шептали моё имя в темноте, как они изгибались в той насмешливой улыбке, которой она встречала все мои попытки её контролировать.
Мой взгляд задерживается на её руке, лежащей поверх одеяла, опутанной капельницами. Эти длинные пальцы впивались в мои плечи ночью с такой силой, что я потом по два дня ходил с метками. Она была везде: её запах на моей коже, её вкус на моём языке, её хриплый от страсти голос звучит в ушах.
Она лежит передо мной, неподвижная, словно застывшая в чужом, недосягаемом мире, который я не способен достичь, как бы ни старался. Её тишина давит, безмолвие кричит громче любых слов, и этот хрупкий образ, такой далекий и чужой сейчас, режет меня на части, будто острые осколки стекла, оставляя невидимые, но глубокие раны.
По коридору доносятся шаги, и я безошибочно узнаю их ритм. Уверенный, ровный, но с едва заметной, почти неуловимой поспешностью, которая раньше ему была не свойственна. Движение человека, привыкшего держать всё под контролем, но сейчас явно находящегося на грани, хоть и старательно скрывающего это.
Сергей.
Он появляется в дверях, и я вижу, что за эти два дня он постарел на год. Тёмные глубокие круги под глазами. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, пиджак помят так, будто он спал в нём. Для того, кто обычно выглядит так, словно сошёл с обложки Forbes, это почти признание в полном крахе.
— Как она? — спрашивает вместо приветствия, кивнув в сторону стеклянной стены.
— Без изменений, — отвечаю. Я слышал эти слова уже столько раз за эти двое суток, что они потеряли смысл и превратились в мантру. — Леонид говорит, это хороший знак. Стабильность. Но…
— Но она всё ещё в коме.
— Да.