Сергей подходит ближе, останавливается рядом с моим креслом. Его взгляд скользит по неподвижной Нике, опутанной проводами, такой маленькой среди всего этого медицинского оборудования. Она казалась мне сильной, почти неуязвимой в своей дерзости. А сейчас… сейчас она похожа на сломанную куклу, которую кто-то небрежно бросил на больничную койку.
— Ты выглядишь как дерьмо, — констатирует он без обиняков.
— Спасибо. Ты тоже не образец свежести.
Его губы слегка дрогнули, намекая на улыбку, которая так и не сформировалась полностью.
— Когда последний раз спал?
— Не помню, — честный ответ. Где-то между третьей чашкой кофе и седьмой проверкой показателей монитора время перестало существовать.
— Ел?
— Максим приносил что-то. Кажется, бутерброды, — я действительно не помню, что это было. Помню только, что жевал механически, не чувствуя вкуса, глядя на экран кардиомонитора.
— «Кажется», — Сергей качает головой с тем выражением, которое я видел сотни раз за годы нашей дружбы. Смесь раздражения и беспокойства. — Руслан, ты мне нужен живым и функционирующим. Если ты свалишься от истощения, кто будет координировать операцию?
— Ты, очевидно.
— Я не ты, — он садится в соседнее кресло, и его колени почти касаются моих. Близость, которую он редко позволяет себе с кем-либо. — У меня нет твоего мозга, твоих связей, твоего… — он делает неопределённый жест рукой, словно пытаясь охватить что-то невидимое, — …всего этого. Ты — моя правая рука. Не заставляй меня искать замену.
— Это угроза?
— Это просьба.
Мы молчим. За стеклом медсестра проверяет показания приборов, что-то записывает в планшет. Её движения отточены, профессиональны, лишены эмоций. Для неё Ника — ещё одна пациентка.
Этот звук — метроном моей новой реальности.
— Есть новости? — спрашиваю наконец, чтобы разбить эту давящую тишину.
— Воронов как сквозь землю провалился, — Сергей трёт виски, и я замечаю, как дрожат его пальцы. Едва заметно, но я знаю его слишком хорошо. — Мои люди прочесали все его известные адреса. Ничего. Он готовился к бегству заранее. Он всегда на три шага впереди.
От этой констатации хочется выть.
— Был. Теперь у нас его данные, — открываю ноутбук, разворачиваю экран к Сергею. Голубоватый свет ложится на его лицо, делая тени под глазами ещё глубже. — Мои люди закончили расшифровку. Здесь… — делаю паузу, понимая, что следующие несколько минут изменят всё, — …здесь много всего. Его агентурная сеть, финансовые потоки, компромат на половину московской элиты, но есть один файл, который тебе нужно увидеть.
Открываю папку с именем Алины. Сергей замирает, и я вижу, как напрягаются мышцы его челюсти. Словно кто-то внутри него резко натянул все струны до предела.
— Что это?
— Он знает, где она.
Сергей внимательно смотрит на экран, и я замечаю, как его лицо постепенно преображается, словно кто-то осторожно, но неумолимо разрушает его изнутри. Его зрачки расширяются, губы слегка приоткрываются, дыхание останавливается, а напряжение, как незримая тень, медленно окутывает его фигуру.
Потом — боль. Такая острая, что я почти физически ощущаю её. Его глаза стекленеют, губы сжимаются в тонкую линию.
И наконец — расчётливая ярость, которая делает его по-настоящему опасным. Ярость человека, которого предали дважды: сначала она, потом Воронов, который держал эту информацию как козырь.
— Владивосток, — произносит он глухо, словно из глубины колодца.
— Да.
Сергей резко захлопывает ноутбук. Звук получается неожиданно громким в больничной тишине. Сергей резко встаёт, и кресло отъезжает назад, с глухим стуком ударяясь о стену. Он начинает мерить комнату шагами. Три шага в одну сторону, три в другую, как зверь в клетке.
— Три года, — говорит он, и в его тоне слышится надлом. Трещина в броне, которую он носит не снимая. — Три грёбаных года я искал её. Нанимал лучших детективов, тратил миллионы. Каждый след, каждая зацепка — в никуда.
— Сергей…
— Мне плевать, — Сергей оборачивается, и его глаза встречаются с моими. — Я лечу туда.
— Что?
— Ты слышал. Я лечу во Владивосток сегодня.
— Сергей, это безумие.
— Это необходимость.
Подхожу к нему, встаю на пути. Он выше меня на полголовы, шире в плечах, и если он решит меня оттолкнуть — я не удержу. Но я должен попытаться.
— Послушай меня внимательно, — говорю жёстко, жёстче, чем когда-либо говорил с ним. — Ты не в том состоянии, чтобы принимать такие решения. Ты не спал нормально неделю, ты на взводе, ты…
— Я в порядке.
— Нет, — не даю ему договорить. — Ты не в порядке. Посмотри на себя. Ты держишься на чистой силе воли и адреналине. И если ты сейчас ворвёшься к Алине, как ураган, ты разрушишь всё. Её жизнь, свою жизнь, любой шанс на…
— На что? — спрашивает он опасно тихо. — На прощение? На примирение? Ты правда думаешь, что это возможно?
— Я не знаю. Но уверен, что это станет невозможно, если ты придёшь к ней с кулаками и обвинениями.
Сергей смотрит на меня, и в его глазах — та самая смесь боли и ярости, которую я видел три года назад.
— Она предала меня, Руслан.
— Я знаю.
— Она лгала мне. Каждый день, каждую ночь. Каждый раз, когда я смотрел ей в глаза и думал, что вижу любовь, она… — он обрывает себя, словно слова причиняют физическую боль. — Она была шпионкой и докладывала о каждом моём шаге этому ублюдку.
— Я знаю, — повторяю мягче. — Я был рядом, помнишь? Видел, что это с тобой сделало. Я собирал осколки и был там, когда ты пил без перерыва, пытаясь забыться. Когда ты швырнул бутылку в стену и орал, что убьёшь её, если найдёшь.
— Тогда ты понимаешь, почему я должен её найти.
— Понимаю. Но не так. Не сейчас. Не в этом состоянии.
Сергей отворачивается, снова начинает ходить. Его плечи напряжены. Кулаки сжаты до побелевших костяшек.
— Ты хочешь, чтобы я ждал? — в его голосе отчаяние. — Сидел здесь и ждал, пока Воронов снова исчезнет? Пока он использует её против меня?
— Я хочу, чтобы ты думал головой, а не… — замолкаю. — Не чем?
— Не тем, что болит.
Он останавливается. Медленно поворачивается ко мне. В его глазах удивление и, возможно, признание.
— Ты говоришь мне не пороть горячку? — он спрашивает тише, но острее. — Ты, который сидит здесь двое суток, не отходя от стеклянной стены? Ты, который не ест, не спит и разговаривает с женщиной, которая тебя не слышит?
Удар ниже пояса, но справедливый.
— Это другое.
— С хера ли?!
— Ника не предавала меня. Она… — делаю глубокий вдох, сжимая горло. — Она пыталась защитить. По-своему, по-идиотски, но пыталась. Она думала, что справится с Вороновым сама.
— Но я всё равно лечу!
— Обещай мне кое-что, — говорю наконец.
— Что?
— Не принимай никаких решений в первые сутки. Что бы ты ни увидел, что бы она ни сказала — дай себе время переварить. Не действуй на эмоциях. Позвони мне, прежде чем делать что-то… необратимое.
Сергей кривит губы в горькой, едва заметной улыбке, в которой отражается больше усталости, чем веселья.
— Ты боишься, что я её убью?
— Я боюсь, что ты убьёшь себя, — слова вырываются раньше, чем я успеваю их обдумать. — Не физически, но… — делаю жест в сторону своей груди. — Здесь. Ты уже однажды чуть не сломался из-за неё. Я не хочу собирать осколки во второй раз.
Он молчит. Долго. За стеклом Ника лежит неподвижно, и ритм кардиомонитора заполняет тишину.
Сергей неспешно подходит ближе, и кладёт руку мне на плечо, её тяжесть и тепло ощущаются почти обжигающе, словно в этом прикосновении заключена вся его сила и невысказанная решимость.
— Ты хороший друг, Руслан.
— Моя работа — не давать тебе совершать идиотские поступки.
— И как, получается?
— Судя по тому, что ты всё равно летишь — не очень.
Слабый, едва различимый смех срывается с его губ, будто где-то глубоко внутри него что-то сломалось, и осколки этого невидимого механизма теперь болезненно отдаются в каждом звуке.
— Я буду осторожен, — говорит он. — Обещаю. Никаких сцен, никаких обвинений. Просто… разговор.
— Просто разговор, — повторяю скептически. — С женщиной, которая три года назад разбила тебе сердце и исчезла.
— Ты мне не веришь?
— Я верю, что ты веришь в это сейчас. Но когда увидишь её… — качаю головой. — Я знаю тебя, Сергей. Знаю, что она с тобой делает.
— Тогда я вспомню этот разговор, — его тон становится серьёзнее. — Вспомню, что ты сидишь здесь, рядом с женщиной, которая может не проснуться, и всё равно находишь силы беспокоиться обо мне. И это… — он сглатывает, и я вижу, как дёргается его кадык, — …это меня удержит. Клянусь.
Слова застревают в горле, образуя болезненный ком.
— Береги себя, — говорю наконец. — И… позвони, когда приземлишься. Когда найдёшь её. И вообще — звони.
— И ты. Береги её. И себя, — он бросает последний взгляд на Нику за стеклом. — Она проснётся, Руслан. Я знаю.
— Откуда?
— Потому что она не из тех, кто сдаётся, — ухмыляется он. — Женщина, которая сбежала к Воронову в одиночку, чтобы защитить тебя? Она боец. Как и…
Сергей не заканчивает фразу, и в этом нет необходимости. Мы оба прекрасно понимаем, о ком он сейчас думает. Разворачиваясь, он медленно уходит, оставляя за собой лишь звук затихающих шагов в длинном коридоре. Тяжёлая тишина возвращается, и я снова остаюсь наедине с этой пустотой.