Уильям неохотно кивнул:

– Да, Генриха Норриса и Марка Смитона обвиняют в том, что они – ее любовники.

– Какая чепуха!

Уильям снова кивнул.

– А брата задержали для допроса?

– Да.

Что-то в его тоне меня насторожило.

– Они не будут его пытать? Не посмеют, да?

– Нет, дорогая. Они не забудут, что он благородных кровей. Его держат в Тауэре, пока допрашивают королеву и остальных.

– Но какое против него обвинение?

Уильям замешкался с ответом, взглянул на мальчика:

– Его обвиняют в том же самом.

– В прелюбодеянии?

Он кивнул.

Я молчала. В первое мгновение хотелось опять крикнуть: «Чепуха!» – но тут я вспомнила, как нужен был Анне сын, вспомнила ее уверенность, что от короля не родить здорового ребеночка. Как будто снова увидела перед собой: она стоит с Джорджем в обнимку и рассуждает, что Церковь ей не указ, – сама, дескать, знаю, грех это или нет. А он отвечает: меня можно отлучить от Церкви по крайней мере десять раз еще до завтрака, – и она смеется. Не знаю, на что Анна могла решиться от отчаяния. Не знаю, на что Джордж мог осмелиться от безрассудства. Нет, не буду больше думать об этих двоих.

– Что же нам теперь делать?

Уильям положил руку Генриху на плечо, улыбнулся мальчику. Его приемный сын уже по плечо отцу, глядит прямо и доверчиво.

– Немножко подождем, пока все не уляжется, заберем Екатерину и отправимся в Рочфорд. Там чуток затаимся. Что бы ни случилось с Анной, отправят ее в женский монастырь или в ссылку, но время Болейнов прошло. Настала пора тебе, любовь моя, возвращаться к отжимке сыра.

Нечего больше делать – только ждать. Я отпустила кормилицу на целый день, послала Уильяма и Генриха прогуляться по городу, пообедать в трактире, а сама сижу дома, играю с малышкой. После полудня вынесла ее на воздух, на берег реки, на теплый морской ветерок. Вернулась домой, распеленала, искупала в прохладной воде, вытерла насухо сладкое, розовое тельце, положила девочку на одеяльце, пусть ножки и ручки побудут на свободе. Когда пришли Уильям с Генрихом, крошка уже лежала в чистых пеленках. Мы оставили ее кормилице, а сами отправились к главным воротам Тауэра, испросить разрешения повидаться с Екатериной.