— Не двигайтесь, мадам! — Маркиз прошептал эти слова, помедлив рядом с ней и чувствуя, что женщина вся дрожит, но не испытывая, по-видимому, в связи с этим никаких угрызений совести.

Ох, отошел наконец!.. А она так и стояла — восхищенная и взбешенная разом: надо же так возбудиться. Только Мери когда-то имела над ней подобную власть, и даже вообразить невозможно было, что приведется испытать такое снова. А Балетти между тем передвигался по комнате так бесшумно, что не удавалось даже понять, с какой стороны он находится. И вдруг вспыхнул такой ослепительный свет, что Эмме пришлось зажмуриться. Под воздействием солнечных лучей, хлынувших из окон, на которых внезапно раздвинули тяжелые шторы, засиял установленный в центре комнаты на невысокой, черного мрамора стеле хрустальный череп, и мириады маленьких радуг, множившихся до бесконечности, заплясали по белым стенам…

Балетти чуть приглушил свет, задернув тюлевую занавеску на одном из окон, и Эмма смогла наконец всмотреться в это чудо. Больше того, подошла и протянула руку, чтобы его потрогать. Маркиз тут же оказался рядом — помешать, голос его прозвучал отнюдь уже не любезно, резко, почти грубо:

— Здесь, мадам де Мортфонтен, только смотрят!

— Господи, да чего вы боитесь? — возмутилась она.

— Неловкого движения. Будет жаль, если такую красоту уничтожит неуклюжая рука.

Она не стала спорить, хотя представить себе подобное было невозможно: при таких-то толстенных коврах! Ладно. Эмма смирилась, обошла кругом стелу, чтобы рассмотреть череп совсем вблизи. Что ж, мэтр Дюма описал его очень и очень точно. И что еще точно: смотришь на него, и постепенно душа успокаивается, и светлая-светлая безмятежность тобой овладевает… А прошли-то, наверное, всего лишь какие-то несчастные секунды. Да, да, да, из этой штуки явно исходит… что-то исходит… нечто неуловимое, однако дающее на удивление ясно почувствовать: здесь присутствует какая-то сила…

— Ну а теперь расскажите мне об этом предмете то, что знаете вы, но чего могу не знать я! — потребовал Балетти, уверенный, что Эмме де Мортфонтен известны ответы на вопросы, терзавшие его столько лет.

— Ничего, — солгала она, — ничего такого я не знаю. И всё, что сообщила о себе вашему батюшке в Париже, чистая правда. Именно дневник моей прапра… или кто она мне… пра-какой-то-бабушки Анны де Писсле навел меня на след и возбудил любопытство. Продайте мне его, маркиз! Сколько скажете, столько и заплачу. Сейчас я уже просто сгораю от желания — куда там все, что было прежде! — иметь его у себя и изучать.