— Будет вам, дорогой! — ответил Эннекен де Шармон с цинизмом светского льва. — Вы столь популярны, что это я не рискнул бы дуться на вас!

Эмме ли было не понять намека! От маркиза тут было никуда не деться, если хочешь оставаться полноправным и полноценным членом светского общества. А видя, как он внимателен к любым, от кого бы они ни исходили, вопросам, как терпеливо и любезно отвечает на них, она понимала, что человек этот не просто само совершенство, но и сплошная загадка.

— Скажите, уж не женщина ли потянула вас в Москву, дорогой мой? — спросил симпатичный патриций лет двадцати от роду.

— Ах, как бы это было хорошо, господин Больдони, но увы, увы, приходится помнить, что дела придворные редко совпадают с делами сердечными, предпочитающими тишь алькова… Давайте-ка я лучше расскажу вам о величии этих заснеженных городов, где идешь по хрустящим кристалликам льда, будто по россыпи сверкающих бриллиантов… о нежности души этих русских, которые, воспевая красоту, плачут и дарят эти слезы, подобные нектару, даме своего сердца… и о русской водке, в которой иногда они топят свое горе, будучи преданы либо отвергнуты, танцуя до рассвета под стоны опечаленных скрипок…

Маркиз де Балетти с вдохновением истинного лирика в течение двух часов продолжал рассказ о своей одиссее, описывая Россию и ее историю так, будто ему известны самые тайные из тайн далекой страны, так, будто прожил там столетия, пройдя вместе с ней через огонь и воду…

Эмма, как и все, затаив дыхание, внимала лжи, подаваемой маркизом с такой искренностью, словно он и сам во все это верит, с такой убедительностью, что не поверить было просто невозможно: все, что выходило из этих уст, представлялось реальным, неизбежным, да что там — осязаемым. А когда маркиз, заканчивая свой гимн во славу России, взял из рук одного из музыкантов скрипку и заиграл, Эмма подумала, что у него куда больше талантов, чем сумели открыть в милом юноше супруги Дюма: для того чтобы достичь такого уровня мастерства, такой виртуозности, требовались не просто незаурядные способности. Да уж, тут точно не обошлось без вмешательства Чуда!.. А Балетти тем временем, выслушав почтительные хвалы музыканта и восторженные «браво!» аудитории, взволнованной до слез, с обезоруживающей скромностью — впрочем, может быть, своего рода гордыней? — поклонился и объяснил, что скрипке в его руках все равно никогда не удастся так надрывать сердце, так отчаянно рыдать, как цыганской…

— Нужно время и время, чтобы овладеть этим изумительным инструментом, а я всего лишь новичок… Вам не посчастливилось — вы только что присутствовали на первом моем уроке, и я сам чувствую, насколько оказался слаб.