— Нет! — воскликнула Эмма, глаза которой пылали искренностью, а грудь трепетала. — Я дважды вдова и вполне могу завести столько любовников, сколько захочу, открыто или тайно, хвастаясь этим или втихомолку. Никто в Венеции, — пожалуй, в Венеции даже меньше, чем где-либо, — этим не оскорбился бы. Но должна сознаться, Балетти, в одном вы оказались правы: мне понравились вы. Очень понравились.

Балетти разглядывал гостью, любуясь ее волнением. Вот сейчас по подрагиванию тонкой кожи он видел, сколь распалились чувственность этой женщины и ее вполне искреннее желание. Свои-то ему прекрасно удавалось сдерживать. Чуть помедлив, он наконец встал, подошел к ней, протянул элегантным жестом руку. Эмма, покидая уютное кресло, была убеждена, что, едва поднявшись, тотчас окажется в объятиях маркиза… Пламенный взгляд Балетти, ставший ответом на ее дерзкое признание, показался ей обещанием. Но вместо ожидаемого маркиз увлек гостью в вестибюль, откуда вела наверх великолепная мраморная лестница с роскошными резными перилами, а дойдя до нижней ступеньки, холодно заметил:

— Ни хрустальный череп, ни я сам, сударыня, не продаемся.

Лучше бы он дал ей пощечину!

Она взяла себя в руки, сжала зубы — решила терпеть до конца, хотя бы ради того, чтобы посмотреть, зачем же тогда он сейчас тащит ее куда-то.

А Балетти принялся объяснять:

— Вожделение и зависть и без того сделали вас немыслимо дерзкой, однако мне хочется еще больше разжечь их, показав то, за чем вы охотитесь. Может быть, тогда вы все-таки признаетесь, чего на самом деле жаждете?

Эмма не ответила. Маркиз определенно захватил власть над ее чувствами. «Ничего удивительного, — думала она, — что эти венецианцы все так на нем помешаны! Обаяние его не слабее моего собственного, да и пользоваться им он умеет не хуже меня самой… Ну что ж, тем сильнее будет наслаждение, когда я все-таки одержу победу!»

Добравшись до конца длинного коридора, по обеим сторонам которого у стен стояли сундуки и консоли драгоценных пород дерева и огромные зеркала, отражавшие дневной свет, Балетти остановился перед какой-то дверью, извлек из внутреннего кармана камзола ключ, вставил его в замочную скважину:

— Вас ожидает, сударыня, нечто куда более таинственное и чудесное, чем вы способны вообразить! — и, усмехнувшись, толкнул створку.

Они вошли в комнату, где занавеси были, видимо, так плотно задернуты, что даже и лучика света не просачивалось, и темень стояла такая, что казалось: сдвинься на дюйм, рухнешь, не поняв, куда ставишь ногу. Балетти, пропустив даму вперед, затворил за собой дверь, и в комнате воцарился непроглядный мрак. Персидский ковер на полу заглушал малейший шорох. Возле самого уха Эмма почувствовала горячее дыхание Балетти. Затем он пальцем отвел прядь ее волос ближе к затылку, и у Эммы заныла поясница, а сердце едва не выскочило из груди.