Жизнь в таверне «Три подковы» тоже переменилась за последние годы. Сначала ушла Фрида: ей сделал предложение давно влюбленный в нее солдат и не отступал до тех пор, пока она не согласилась уехать с ним на фламандское побережье и выйти там за него замуж. Чуть позже пришлось рассчитать повара и музыкантов — слишком мало теперь бывало в таверне клиентов. С хозяевами осталась только Милия. Вывеска у ворот понемножку ржавела…

Все, что предсказывал отец Никлауса, постепенно сбывалось, и незадачливый трактирщик уже почти исчерпал все свои денежные запасы, чтобы заведение держалось на плаву.

— Ты думаешь о своих сокровищах, да, милая? — шепотом спросил Никлаус, поглаживая кончиками пальцев бедро Мери.

К мышцам ее вернулась прежняя твердость и упругость, все округлости стали необычайно приятны на ощупь, и ему очень нравилось вот так прогуливаться после любви по ее телу. В соседней комнате мирно посапывали дети. Милия уложила их, прежде чем ушла спать сама, — Мери с Никлаусом поднялись к себе, только когда старый солдат наконец отбыл и дверь таверны можно было запереть на все засовы. В ногах у сынишки свернулся клубком на стеганом одеяле щенок.

Мери потянулась. Нет, Никлаус ошибается.

— Я думаю о твоих родителях, — сказала она.

Лицо ее мужа омрачилось.

Спустя восемь месяцев после рождения Энн-Мери в доме стариков Ольгерсенов случился пожар. Как он начался, никому не известно. В ту ночь дул очень сильный ветер, на строения валились сломанные ветви деревьев. Предполагали, что в рабочем кабинете нотариуса осталась непогашенной масляная лампа, — вот, мол, она перевернулась, оттого все и вспыхнуло.

Но это было не больше чем предположение.

Пока огонь разбудил обитателей дома, сгорело многое и в нем самом, и в соседнем, примыкающем к нему. Погибли пять человек: четверо взрослых и новорожденный.

Никлаусу было трудно прийти в себя после этого.

Тем более что ему так и не удалось по-настоящему помириться с отцом. Мать приходила к ним тайком, страдая от этой игры в прятки, от невозможности как следует порадоваться внукам. Мери попыталась вмешаться, но у нее ничего не вышло. Лукас Ольгерсен настаивал на том, чтобы сын извинился перед ним, а Никлаус категорически отказывался извиняться.

Слишком уж они оба гордые — что старший, что младший. Гордые и очень упрямые люди, эти Ольгерсены…

Никлаус перестал поглаживать шелковистую кожу Мери, вытянулся рядом с ней на спине и подложил руки под голову. Они помолчали, потом Мери продолжила:

— Я думала о смерти: мы столько раз бросали ей вызов и столько раз побеждали ее, что она стала нам скорее подружкой, чем врагом, но все-таки я не могу примириться с несправедливостью всего этого, Никлаус. И мысль о несправедливости вот такой смерти меня иногда — пожалуй, даже часто — преследует. Вроде навязчивой идеи.