— Принесите мне оба нефритовых «глаза», Эмма, — решил Балетти напоследок. — Добудьте второй любым способом, чего бы это ни стоило. И мы отправимся в плавание вместе.

А потом шепнул ей в самое ухо, и глаза его сверкали еще ярче, чем обычно:

— Обещаю, что тогда я постараюсь превратить этот божественный гнев, вызванный неудовлетворенным желанием, в изысканное наслаждение…

Эмме не удалось найти слов ни для проклятий в его адрес, ни для мятежа. Она выпрямилась, высоко подняла голову — тело пылало, но сказать было нечего, — и со своими приспешниками, следовавшими за ней по пятам, вышла на этот раз через парадную дверь. В ушах ее долго не смолкал омерзительный смех, которым под конец разразился Клемент Корк.

Ей ужасно хотелось еще в дороге устроить скандал Джорджу, чтобы дать излиться накопившейся ярости, но тот, чересчур осторожный и предусмотрительный, замкнулся в глухом молчании и довольствовался лишь тем, что явился в ответ на зов хозяйки, когда, уже после возвращения в особняк, ближе к рассвету, проворочавшись и прометавшись весь остаток ночи в постели, где было все равно не дождаться сна, и измучившись от неудовлетворенности, Эмма уступила, в конце концов, собственной властной потребности любить…

А на следующий день она поручила одному продажному венецианскому патрицию следить за маркизом де Балетти и сообщать ей обо всем, что и когда тот делает, надеясь тем не менее, что маркиз не решится отправиться без нее на Юкатан. Чувствительный к красоте мадам де Мортфонтен и осчастливленный возможностью услужить ей, господин Больдони изъявил готовность исполнить поручение, а Эмма с Джорджем немедленно уехала во Францию.

Там она отдала Джорджу приказ восстановить связь с Человеком в Черном, который к тому времени уже лет пять как жил в качестве «своего» среди моряков «Жемчужины», и наведалась в Дюнкерк, где наняла целую кучу людей разыскивать того или ту, кто после обстрела города мог обчистить Мери Рид, украв ее драгоценности. Эмма продолжала злиться на себя за то, что не подумала сразу о такой возможности, слишком взволнованная потерей любовницы.

Ей казалось, она забыла Мери.

Однако уже сама прогулка по городу, по этим улицам, где так легко было представить подругу нелепо умирающей под обстрелом, — уже сама эта прогулка причиняла ей нестерпимую боль. Рана ее не зажила, лишь чуть затянулась. И теперь Эмма знала точно: ей никогда, никогда уже не излечиться.

Эмме вспомнилась минута, когда ей померещилось, будто маркиз де Балетти сможет заменить ей Мери. Нет-нет, она ошиблась! Он возбуждал ее, что и говорить, но она никогда не смогла бы ни доверять ему, ни любить его.