Она позволила увлечь себя к складу ядер, за бочки. Там был их укромный уголок. С утра подвесные койки убирали, занавески отдергивали, чтобы судно было всегда готово к бою. Корнель прижал Мери к борту и нежно поцеловал. Он до безумия ее хотел.

— Я так боялся, — шепотом признался он. — Так боялся, что больше никогда тебя не увижу. Я бы не перенес, если бы снова потерял тебя. Это было бы слишком больно после всего, что произошло в тот раз. — Он с тревогой заглянул ей в глаза: — Полагаю, тебе потребуется время на то, чтобы забыть. На то, чтобы все забыть.

— Не так много, как тебе кажется, — заверила она, обвивая руками его могучую шею. — Я оплакиваю маркиза, но не жалею о том, что он мне давал.

— Я думал, ты любила его…

— Да, это правда, — согласилась Мери. — Но не могу сказать, чтобы я по нему тосковала так, как тосковала по Никлаусу. На самом деле я испытываю довольно странное ощущение. Мне кажется, маркиз пленил не Мери Рид, а Марию Контини. А она… она осталась в Венеции.

— Тем не менее ты и она — это одно и то же.

— Это все очень сложно, Корнель. Я сама толком не понимаю, что со мной происходит. Я должна была бы выть, страдать невыносимо, нечеловечески, терпеть адские муки из-за его смерти, восстать против Эммы. Все это я испытала после смерти Никлауса. А после смерти маркиза ничего такого не произошло, и ничего такого мне не хочется делать. Страдания, которые она мне причинила, оказались для меня спасительными. Как бы тебе объяснить? — прибавила Мери, в задумчивости покусывая губу.

— Тебе это понравилось? — удивился Корнель.

— В определенном смысле — да. Эта физическая боль пошла мне на пользу. Она исцелила меня от боли душевной. Чем больше Эмма старалась, истязая меня, тем более живой и сильной я себя чувствовала. Тебе, наверное, кажется, будто я сошла с ума, — усмехнулась Мери.

— Нет. Я тебя понимаю.

— Мне бы и самой хотелось себя понять. Я ведь была ее жертвой — однако не чувствую себя ни запятнанной, ни униженной, ни побежденной. Я должна была бы возненавидеть ее еще сильнее — это мой долг перед Никлаусом, перед Энн, и перед Никлаусом-младшим тоже. Но у меня такое впечатление, что ничего у меня из этого не выйдет.

— Да нет же, послушай, — улыбаясь, старался успокоить ее Корнель. — Ты ненавидишь ее, я это знаю, я это чувствую — по яростному биению твоего сердца, по твоему пылающему взгляду. Я знаю тебя, Мери. Ты ненавидишь ее за пределами ненависти.

— Это ничего не значит.

— Это значит очень много. С этим покончено, Мери. Я думаю, ты отомстила за себя тогда, в тюрьме. Если ты не чувствуешь себя жертвой, значит, ею была не ты, а Эмма.