И впервые маска ее обезобразила.

— Куда направляемся, сударыня? — спросил капитан, явившийся ее приветствовать, едва она оказалась на борту корабля.

— Чарльстон, — ответила Эмма. — Чарльстон, в Южной Каролине.

— Долгий переход.

Она кивнула.

— Мы пополним запасы в пути. Поспешите, капитан, — прибавила она, сжимая мучительно ноющие виски. — Поспешите, моя дочь ждет меня там.

И ушла в свою каюту — одна, безнадежно, отчаянно одинокая, равнодушная к тому, как Габриэль хмурит брови. Ей было совершенно безразлично, что он подумает. Мери могла решить отправиться куда угодно, поскольку на этот раз не сочла необходимым мстить за то, что ей пришлось вытерпеть. Да, куда угодно. Так почему бы не туда, где Эмма, по ее собственным словам, держала Энн? Она попыталась опередить действия Мери, хотя и без всякой надежды. Потому что не могла поступить по-другому. Потому что сама оказалась заложницей того, что сделала собственными руками. Но теперь, увы, Эмма де Мортфонтен уже ни на что не рассчитывала. Мери эгоистически отказалась признавать правду. Значит, дочь ее больше не интересовала.

«Я не стану ее там ждать, — поклялась Эмма самой себе. — Я больше не стану ее там ждать».

Она сделает то, что обещала Мери перед тем, как ею насладиться. Она превратит Энн-Мери в своего двойника. В этой девочке будет ее жизнь.

Эмма вытянулась на постели, потом свернулась клубком и, снова оказавшись во власти демонов, которых равнодушие Мери поселило в ее утробе, принялась рыдать, стискивая в объятиях подушку.

22

22

С весной на остров Черепахи пришло чудесное тепло. Минувшей осенью в здешних краях пронесся ураган, который разорил этот остров, задев также и расположенную совсем рядом Эспаньолу[11], — да так, что следы бедствия до сих пор не стерлись. Повсюду на песке лежали растерзанные или просто поваленные стволы пальм. Раки-отшельники превращали их в свои логова, забиваясь в тень среди высохших листьев.

Заканчивался ремонт форта, возведенного для защиты выросшего на песчаном берегу города. Он тоже пострадал от урагана. Однако обосновавшееся на острове пиратское сообщество объединенными усилиями за несколько месяцев восстановило целый квартал, состоявший из бараков, складов, амбаров, трактиров и постоялых дворов. Все постройки были либо деревянными, либо из щитов, сплетенных из пальмовых листьев, и одна только церковь — каменной. Обитатели острова привыкли к неистовству стихий. Здесь жили яростью и насилием, откликались лишь на ярость и насилие. Мужчины здесь смеялись громко и сочно, а ромом лечили равно как испорченные зубы и несвежее дыхание, так и лихорадку или дизентерию. Здесь вовсю наслаждались жизнью, чтобы веселее было помирать.